Денис Старый – Прошка-Паровоз 3 (страница 7)

Я шел сквозь эту идиллическую толпу, вдыхая свежий воздух, и вдруг поймал себя на неожиданной мысли. Кругом гуляли парочки. А я шел один.

Без пары. Непорядок.

Купив всего одну розу, я направился к школе. Но зато какую розу! Огромный, тяжелый бутон с бархатными, идеальными лепестками. В это время года достать такой оранжерейный шедевр было настоящим чудом, стоившим мне весьма приличных денег.

Я не видел Элеонору Рудольфовну уже несколько дней. Пару писем мои уличные мальчишки должны были ей доставить, но, по всей видимости, послания до адресата не дошли. То ли окно, в которое они по моему приказу забрасывали записки, оказалось закрыто, то ли сама Элеонора решила их игнорировать и не желала со мной общаться.

В любом случае, я не собирался уподобляться прыщавому подростку, который будет жевать сопли, гадать на ромашке «любит — не любит» и страдать под окнами. В отношениях с женщинами нужно действовать четко. Да, прекрасный пол не всегда ценит прямолинейность, предпочитая полутона и намеки, но прояснять позицию женщины нужно сразу. Иначе всё это пустая трата времени, ведущая лишь к унижениям и затаенным обидам. А мне сейчас категорически не до романтических пряток — у меня и без любовных игр головной боли хватает.

В фойе школы я грешным делом попытался немного прикрыться цветами, чтобы не светить лицом перед строгим вахтером. Но ушлый старик у двери среагировал мгновенно. Он метнул на меня цепкий взгляд, моментально оценил качество сукна на моем новом костюме, блеск ботинок, и… суетливо привстал со своего стула, отвесив короткий, уважительный полупоклон. Вот что значит статусная одежда! Меня пропустили без единого вопроса.

Встреча предстояла быть жаркой. В любом случае. Вопрос только в том: будет ли жар согревать, или он обожжет.

От автора:

Глава 4

Калуга

17 мая 1887 года

Дверь в нужный кабинет была приоткрыта.

— Как же я рад, Элеонора Рудольфовна, что застал вас здесь, на рабочем месте, — негромко произнес я, переступая порог.

Девушка, сидевшая за столом над стопкой тетрадей, вскинула голову.

— Ты⁈ — она резко выдохнула, и карандаш с легким стуком выскользнул из ее пальцев. Красотка явно опешила. Ее распахнутые глаза скользнули по моей фигуре сверху вниз. — Вы?.. Прохор… Но как такое возможно? В таком костюме… и с такой прической…

Она была совершенно сбита с толку моей трансформацией. Перед ней стоял не уличный оборванец, а молодой, уверенный в себе и весьма обеспеченный человек. Да, часов не было. На на них такие драконовские цены… Впрочем, это ведь не помешало мне, как впрочем и многие делают, продеть серебряную цепочку в кармашек, мол, часики там. Порой понты дороже денег. И я теперь видел, что, к сожалению, это так. Хотел эпатировать девушку? Нате, получите под роспись.

— Элеонора Рудольфовна, — я шагнул в кабинет, прикрыв за собой дверь. — Что должно произойти, чтобы вы, наконец, перестали искать причины и увидели во мне того, кто имеет полное право с вами разговаривать на равных?

Она вспыхнула. На ее бледных щеках проступил яркий, очаровательный румянец возмущения.

— Ну, знаете… Это просто возмутительно, Прохор! Очень-то тебе было важно мое мнение, когда ты меня… да еще прямо там… при людях! — она запнулась, не решаясь произнести это вслух, и судорожно поправила воротничок блузки.

— Не было там никаких людей, — спокойно и твердо отрезал я, не сводя с нее взгляда. — Была лишь искра, которая пробежала между нами. Если бы это было не так, вы бы прямо сейчас вызвали вахтера и вышвырнули меня прочь. А я бы развернулся, ушел из вашей жизни навсегда и больше никогда бы вас не потревожил. Ибо навязываться там, где мне не рады, я не в привычке. Есть, знаете ли, гордость.

— И откуда она берется?

— Из сердца, где вы поселились по соседству с гордостью.

Я сделал еще один медленный шаг к ее столу.

— Но я вам симпатичен. Более того, я смею полагать, что с моей стороны имеет место быть та самая первая юношеская влюбленность, которая имеет все шансы перерасти в серьезнейшее, глубокое чувство. И, как видите, я предельно с вами откровенен.

— Хам! — выдохнула Элеонора, вскакивая со стула. В ее глазах блестело смятение. — Ну кто же так признается⁈ О Господи… А еще стихи мне читал!

Ее грудь вздымалась от возмущения, но я видел — уже не просто интуитивно чувствовал, а точно знал — я ей безумно нравлюсь. Будь это иначе, она бы прямо сейчас выхватила эту шикарную розу из моих рук и отхлестала бы меня бутоном по щекам, раздирая кожу злыми шипами. Но она лишь нервно комкала в пальцах кружевной платочек.

Запретный плод сладкий? Я не такой, как все? Потому уже интересен? Всякое может быть, как и сложная в понимании человека химия между мужчиной и женщиной, которая часто не «потому что», а «вопреки».

— Элла… — негромко позвал я, сокращая расстояние между нами.

Стоящая у стола девушка инстинктивно попятилась назад, пока не уперлась поясницей в край парты. Она смотрела на меня широко распахнутыми, почти молящими глазами. Весь ее вид кричал: «Остановись!» Но это была не та мольба, которой следует подчиняться. Это был не страх, а отчаянный крик женского рацио, предчувствующего, как оно прямо сейчас уступает место захлестывающим эмоциям и страсти.

— Элла, — я остановился в полушаге от нее, глядя прямо в ее потемневшие глаза. — Я думаю о тебе, не переставая. Ты же просвещенная, умная девушка. Ты знаешь: нет людей изначально плохих — есть те, кто не получил должного воспитания и образования. Можешь ли ты сказать подобное обо мне? Нет.

Я протянул руку и аккуратно положил розу на стол, рядом с ее ладонью. — Могу ли я заработать достаточно денег, чтобы моя женщина ни в чем не нуждалась? Безусловно. И при этом я искренне считаю, что даже при обеспеченном муже ты могла бы — и должна была бы! — продолжать заниматься тем делом, которое по-настоящему любишь. Например, учить детей.

Я чуть склонился к ней, ловя тонкий аромат ее духов. — Так что же должно нас останавливать?

Я наступал нагло, не давая ей опомниться. Она отступала шаг за шагом, пока не уткнулась поясницей в край учительского стола. Ей пришлось отклониться назад, опираясь ладонями о столешницу, и она оказалась почти лежащей на ней. А я навис сверху, наглухо отрезая все пути к бегству.

Элеонора не сразу поняла, что ее паническое отступление привело именно к такому — невероятно компрометирующему и тесному — положению наших тел.

Я не мог устоять. Да и не было в этом никакого смысла — зачем я тогда вообще сюда приходил? Я наклонился и жадно поцеловал ее.

Сначала она отбивалась. Ее ладошки уперлись мне в грудь, пытаясь оттолкнуть, она издала глухой, протестующий звук. Но мои руки, налитые уличной силой, обхватили ее талию. Я сдерживал ее сопротивление настолько бережно и мягко, насколько это было вообще возможно, просто не давая этой испуганной птичке выпорхнуть из моих объятий.

А затем произошло чудо. Она сдалась. Ее напряженное тело вдруг обмякло, руки, только что толкавшие меня, скользнули вверх по моим плечам и крепко обвили за шею. Теперь уже не я брал ее губы силой — она сама отчаянно и горячо отвечала на поцелуй, прижимаясь ко мне.

Кровь ударила в голову. Моя ладонь медленно скользнула вниз по изгибу ее платья, но тут рассудок окатил меня ледяной водой: «Стоп. Это перебор». Не здесь и не сейчас. Всему свое время, и я постараюсь не опоздать.

Я только начал нехотя отстраняться, как за спиной скрипнула ручка. Дверь кабинета резко распахнулась. На пороге застыл молодой парень, вчерашний гимназист.

— Элеонора Рудольфовна?.. — пискнул он, уставившись на нас расширенными от ужаса глазами. Секундное оцепенение, затем он судорожно захлопнул дверь, и в коридоре загрохотали его панические шаги.

Элла отскочила от меня как ошпаренная. Она ударила меня обеими ладонями в грудь с такой неженской, отчаянной силой, что я пошатнулся и едва не полетел на пол.

— Что случилось? — я быстро восстановил равновесие. — Кто это такой? Почему ты так побледнела?

— Это… это какое-то наваждение! Проклятие! — Элеонора отступила к доске, тяжело дыша. Ее щеки пылали, она дрожащими руками пыталась поправить растрепавшуюся прическу. — Такого быть не должно! Не может быть! Зачем ты вообще свалился на мою голову⁈ У меня всё было расписано, всё было понятно — что меня ждет, как мне жить дальше… А теперь ты… Я теперь вообще ничего не знаю!

Она схватилась за виски.

— Алексей Петрович… этот гимназист, он же всё видел! Он всё расскажет Аркадию! Боже мой… Аркадий — страшный человек! Он всё узнает! А батюшка… батюшка же в ярость придет! Я падшая женщина.

«Ну допустим пока еще, скорее всего, не женщина,» — подумал я, но предусмотрительно стиснул зубы, чтобы не ляпнуть эдакое.

— Насчет того, что твой батюшка осерчает — это мы решим, — спокойно, чеканя слова, ответил я. — У твоего отца, уж прости за прямоту, есть передо мной должок. Что же касается Аркадия и того, что он самый страшный человек в Калуге… Знаешь, Элла, у меня порой создается впечатление, что в этом городе проживают исключительно «страшные люди». Меня каждый день кто-нибудь пытается напугать. Но, как видишь, я стою перед тобой. Живой, умытый, причесанный в дорогой костюм одетый. Продолжаю читать книжки, зарабатывать деньги и любить тебя. Так что не надо пугать меня ни Аркадием, ни кем-либо еще. А если он сунется, я сделаю так…