Денис Старый – Прошка-Паровоз 3 (страница 6)

— Дозорный никогда не будет воровать. Даже в мелочах. Ни у кого, — я чеканил каждое слово, зачитывая текст нашего устава. Мой голос гулко отскакивал от стен. — Исключение — лишь крайняя необходимость для сотворения блага, но брать на себя подобный грех и принимать такие решения имеет право только вожатый. Ясно?

По рядам прошел глухой, нестройный гул согласия.

Я гнал лошадей. Да, я отчаянно спешил. Возможно, стоило бы притормозить, выдохнуть, заняться собственными проблемами — в конце концов, над моей головой висела вполне реальная угроза жизни. Куда разумнее было бы потратить это время на попытки договориться с «сильными мира сего». Я прекрасно отдавал себе отчет: любую сплоченную организацию, тем более с такой дисциплиной, жандармерия легко может спутать с ячейкой заговорщиков, угрожающей устоям Российской империи. Нас могли раздавить сапогом просто на всякий случай.

Чтобы выжить, мне вскоре придется идти на поклон к властям, доказывать нашу полезность. А еще лучше — хитростью втянуть местных чиновников, сделать их «почетными членами» нашего Дозора, обеспечив себе политическую крышу. Ну и сразу кричать о том, что…

— Девиз наш! За веру, царя, отечества, во славу России! — провозгласил я.

Ну и пусть жандармы теперь накроют таких молодых людей, которые сами организовались в порыве быть полезными обществу.

Но время утекало сквозь пальцы, как сухой песок. Я кожей чувствовал: то хрупкое равновесие, что привлекло этих парней — честная работа, братство без воровского принуждения, защита от унижений — развалится в прах, если не скрепить его стальным каркасом прямо сейчас. Без постоянной подпитки идеей они просто разойдутся.

Уйдут и те суровые «женатики», из которых при должной тренировке — а мне позарез нужны тренировки с ними — можно выковать идеальных, непробиваемых бойцов. Они уйдут кормить семьи. А мальчишки вернутся в подворотни.

Мне оставалось лишь вбить в их головы одну непреложную истину: добро должно быть с кулаками. Я смотрел в их обозленные, голодные лица и пытался зажечь в них веру в то, что мы строим нечто большее.

Утопия? Конечно. Я не был слепцом и понимал, что сверкающий Град на холме построить невозможно. Рано или поздно по фундаменту пойдет трещина, или сам холм сползет в пропасть. Но если не строить, если не тянуться к свету из этой грязи, то тьма и гниль придут сами. Без приглашения.

Это как плыть на лодке против яростного течения реки. Ты надрываешь спину, стираешь ладони в кровь о весла, тяжело дышишь, и тебе кажется, что ты стоишь на месте, не в силах опередить поток. Но стоит только сдаться, стоит лишь на секунду опустить руки — как черная вода подхватит тебя. Она потащит тебя туда, куда угодно слепой стихии, а не тебе. И начнет безжалостно бить: о камни, о скользкие поваленные бревна, о крутые берега. А ты уже ничего не сможешь сделать, кроме как глотать воду, принимать удары и до слез жалеть о том моменте, когда перестал грести.

Но я не сдался. И грести не перестану.

— Затевать драку первыми — строго запрещено! — я повысил голос, вырывая себя из размышлений. Парни настороженно переглянулись. Для улицы правило «бей первым» было аксиомой. — Никаких нападений исподтишка. За прямое оскорбление вам разрешается вызвать обидчика на честный поединок. Показать ему ярость и силу бойца Дозора. Но бить без чести — нельзя. Мы отвечаем только ударом на удар!

Я впился взглядом в глаза Игната, потом перевел его на младших пацанов. Это был самый скользкий момент. Впервые в жизни они почувствовали, что за их спинами стоит Сила. Они сбились в единый, ощетинившийся кулаками организм. И соблазн использовать эту силу во зло был колоссальным.

Если я упущу их сейчас, опьяненные безнаказанностью мальчишки начнут задирать других. И тогда Дозор превратится в ту самую раковую опухоль, с которой я пытался бороться. Мы станем ничем не лучше обычных уличных банд: начнем промышлять мелким рэкетом, отбирать медяки у запуганных заводских учеников, воровать по мелочи и вымещать свои прошлые обиды и унижения на тех, кто слабее.

Этого я допустить не мог. Даже если ради этого мне придется ломать их об колено.

— Зарабатывать деньги мы будем только в открытую. Честным трудом, — я обвел взглядом затихший зал. — Для этого мы создадим собственное производство. Каждый — слышите, почти каждый из вас! — начнет осваивать ремесло. Кто-то пойдет в плотницкое дело, кто-то будет с железом возиться, разбираться в механике. Я сам буду давать вам эту науку, и если вы не будете лениться и станете ее впитывать, это даст надежный кусок хлеба и вам, и всему Дозору.

Я замолчал, вглядываясь в их лица, и то, что я там увидел, мне не совсем понравилось. Парни находились в какой-то восторженной прострации. Их глаза блестели слишком фанатично, они выглядели чрезмерно вдохновленными. Было очевидно: до них не до конца доходит, во что именно они ввязываются. Они рисуют себе красивую картинку, романтику уличного братства. Они уже представляют себе одинаковые суконные пиджаки, о которых я им говорил, и ту самую единую эмблему Дозора на рукаве, которая выделит их из серой толпы.

Но они еще не понимают вкуса крови и пота, которые за этим последуют. Рано или поздно нам придется насмерть схлестнуться с матерым криминалом. Урки не отдадут улицы без боя. И выстоять мы сможем только в том случае, если сами окажемся не робкого десятка, а за нашими спинами будет стоять негласная поддержка государства.

У меня не было иллюзий. Я прекрасно видел, во что превращаются улицы. Это бурлящий котел, где сбрасывают пар озлобленные, не желающие идти на фронт солдаты; где ропщут рабочие, которым агитаторы уже нашептывают, что они живут в грязи, или которые и без всяких шепотков видят свою беспросветную нищету. Достаточно искры, чтобы всё это полыхнуло.

Я не хочу Революции. Вспоминая ту страшную кровавую кашу, гражданскую войну, отголоски которой терзали страну даже в середине XX века, я леденел изнутри. Я не позволю ввергнуть мое Отечество обратно в эту пучину. Да, я терпеть не мог этих надменных «белоперчаточников» с их кружевными платочками, брезгливо морщивших носы при виде мужика с мозолистыми руками — того самого мужика, который на своих плечах держит всю мощь и промышленность России. Но менять снобизм аристократии на кровавый террор толпы я не собирался.

Возможно ли удержать империю от краха? Никто в мире еще не смог построить идеальное общество, хотя многие подходили близко. Но это как раз тот случай, когда даже просто барахтаться в ледяной воде, грести против течения, оттягивая неизбежное — уже означает, что всё не так уж плохо.

— А теперь — к делу, — мой голос стал сухим и деловым. С небес на землю. — Для начала всем вам и каждому в отдельности нужно распустить уши по городу. Убит купец Фатьянов. Как? Не знаю точно. Нужно узнать.

По рядам прошел удивленный шепоток.

— Это убийство затрагивает меня лично. И от того, найдем ли мы виновных, зависит, будет существовать наш Дозор или нет. Это наше первое дело. То самое, о котором нас не просили власти, но которое мы сделаем сами. Если мы принесем им убийцу, это даст мне право открыть дверь кабинета губернатора ногой и требовать легализации нашего общества.

Я наклонился вперед, упершись кулаками в стол:

— Мне нужно знать всё. Кто из лихих людей на днях прибыл в Калугу? Кто мог получить заказ и «исполнить» купца? Ищите тех, кто вдруг начал сорить деньгами в кабаках. Ищите тех, кто прячется. Тех, кого видели со свежей перевязкой или следами драки. Слушайте, смотрите, запоминайте. Подробности и как именно разбить город на сектора поиска — вам сейчас расскажет Игнат.

Сказав это, я кивнул вожаку и решительно направился к выходу.

Снимать целый зал трактира в обеденное время буквально на час не стоило мне больших денег, но психологический эффект был колоссальным. Этот размах поразил пацанов, показав им серьезность наших намерений.

Сначала у меня мелькнула мысль заказать еду заранее, чтобы столы ломились от мяса уже во время разговора. Но я вовремя одернул себя. Поставь перед этими вечно голодными парнями миски со шкварчащей кашей — и никакого разговора не выйдет. Они не услышат ни слова из моего устава, пожирая глазами куски мяса.

Поэтому, стоило мне только переступить порог и выйти в коридор, как из кухни тут же повалили половые с дымящимися подносами. Хозяин заведения суетился, подгоняя их пинками. Он явно хотел как можно быстрее накормить эту пугающую ватагу и выпроводить ее прочь. Возможно, он даже пытался подслушивать под дверью, хотя я и расставил у входов самых смышленых парней в качестве постов, да и сам старался не повышать голоса.

Впрочем, шила в мешке не утаишь. Я был уверен, что слухи о создании Дозора поползут по Калуге уже к вечеру. А значит, мне нужно было двигаться быстрее собственных планов. И тут, если получится быть полезным жандармерии, то и объяснить не долга, что наши «дозоры» на пользу власти.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел из пропахшего луком и немытыми телами трактира на улицу.

Воскресенье. Меня ослепило ярким, почти праздничным светом единственного выходного. На небе ни облачка, ласково пригревало солнышко. Мимо, шурша юбками и покручивая тросточками, чинно прогуливались пары. Они направлялись к центру города, который с недавним появлением фонтана моментально преобразился, перестав быть глухой провинцией и превратившись в весьма культурное местечко. Слышался беззаботный смех, цоканье копыт, звон колокольчиков. Совершенно другой, безмятежный мир, не знающий о том, что зреет в его темных подворотнях.