Денис Старый – Промышленная революция (страница 28)

Другая женщина — Екатерина — тяжело дыша, затравленным зверем смотрела снизу вверх. И смотрела она прежде всего на меня. Не как гордая правительница половины мира, а как забитый котенок, которого незаслуженно пнули тяжелым сапогом. И теперь это потрёпанное, взъерошенное создание жалко заглядывало в глаза хозяину, ожидая, что его непременно погладят по ушибленному месту и нальют молочка. Смолы распеканой ей, а не молока!

— Стервы растрепанные… что одна, что другая, — зло пробурчал я себе под нос, с трудом подавляя желание приказать высечь обеих прямо здесь, на осколках сервиза.

Евдокия Лопухина выставила мне условие, при котором она соглашалась остудить свой гнев и хотя бы попытаться начать работать на благо Отечества. Такое условие, исполнить которое мне было даже забавно.

Правда, не преминула гордо плюнуть ядом: пообещала, что в каждой своей молитве проклинала меня и будет проклинать впредь до самой своей смерти. Ну и ладно. Пусть. Дело чтобы делала и работала на империю. Но главным ее требованием была эта встреча с Екатериной. Очная ставка.

Евдокия хотела посмотреть в глаза своей преемнице, чтобы прямо обвинить ее в смерти нашего первенца — царевича Алексея. Она кричала, брызжа слюной, что если бы не эта «чухонская портомоя», если бы Екатерина не расчищала по трупам дорогу к трону Российской империи для своих собственных выродков, то жил бы ее Алешенька! Что это она, мачеха, хитростью одурила его, заставила наделать тех самых непростительных глупостей…

И ведь, если смотреть правде в глаза, по большей части так оно и было. Интриги, нашептывания, аккуратно подброшенные доносы — эта невидимая паутина сплела петлю на шее наследника. Вот только бывшая царица в своем слепом, выжигающем душу материнском горе не желала добавлять, что и самому Петру Алексеевичу в голову смогли вложить немало параноидальных мыслей и откровенной лжи. Впрочем, это нисколько не оправдывало императора.

Государь обязан быть умнее, прозорливее, он должен смотреть сквозь лесть и наветы. И уж тем более, ни при каких обстоятельствах нельзя допускать того, чтобы проливалась царская кровь. Какая бы она ни была — пусть даже отравленная неповиновением, пусть даже смешанная с дегтем предательства. Цареубийство — это проклятие, смыть которое почти невозможно.

А ведь сегодня я собирался поехать в Стрельну и только проведать свою младшую дочь, Наташеньку. Да что там проведать — по сути, заново познакомиться с ней. Прежний император почти не видел своего ребенка. Вечно в седле, вечно в разъездах: то тяжелые переговоры в Европе, то Прутский поход, то война в Персии, то бесконечные инспекции верфей… А потом тяжелая, гниющая изнутри болезнь, приковавшая к постели. Но сейчас я чувствовал острую, щемящую потребность, считал своим святым отцовским долгом навестить десятилетнюю дочурку.

По-хорошему, прямо сейчас я должен был бы держать за руку свою девочку. Я знал, что она терпеливо ждет меня в малой столовой, наряженная, строгая. Няньки шептались, что она даже приготовила для меня какой-то трогательный подарок своими руками.

Но я не мог, просто не имел права оставить этих двух сцепившихся женщин без своего внимания. Если бы не запредельная щепетильность ситуации — всё-таки обе они, по сути, мои жены: одна венчанная, пусть и сосланная царица, а другая и вовсе коронованная императрица, — я бы плюнул, развернулся и ушел. Пусть бы перегрызли друг другу глотки.

Но так было нельзя. Оставь их сейчас в этом состоянии — и они не просто покалечат друг друга. Они немедленно начнут вить новые сети, стравливать вельмож, строить козни, в которые неминуемо втянут детей. Они добавят в мою и без того тяжелую, балансирующую на краю пропасти государственную жизнь столько жгучего перцу, что империя захлебнется кровью.

Так что я тяжело выдохнул, стиснул зубы и шагнул между ними. Я должен был проследить, чтобы две фурии моего прошлого не сожгли дотла мое будущее.

Екатерина даже не догадывалась, кто именно ждет ее за тяжелыми дубовыми дверями в одной из дальних, полутемных комнат путевого дворца в Стрельне. Она вошла уверенно, шелестя тяжелым шелком юбок, но когда ее взгляд выхватил из полумрака худую, одетую в черное фигуру первой жены императора — попятилась назад, словно от удара хлыстом. Лицо правящей государыни вмиг побелело, став цвета мела.

— Евдокия… прости! — вдруг надломленно, срываясь на базарный, истошный визг, крикнула Екатерина Алексеевна. В этот миг передо мной стояла не владычица полумира, а насмерть перепуганная ливонская портомоя, урожденная Марта Скавронская.

И этот спонтанный, вырвавшийся из самых недр ее черной души крик стал для меня страшным, окончательным разоблачением. Это было прямое признание вины. Признание того, что грязная, кровавая интрига с моим первенцем Алексеем и последующая его мучительная смерть в казематах Петропавловки не обошлись без участия моей второй жены.

В те годы у нас с Катькой еще был жив наш общий сын, маленький Петр Петрович, Шишечка. Мальчик рос вроде бы крепким, здоровым, и, несмотря на его малолетство, все при дворе — да и я сам, чего греха таить, — были свято уверены, что наследие Российской империи будет в надежных руках. Что я успею выучить парня, вылепить из него настоящего Государя. А Катька тем временем, подобно паучихе, расчищала дорогу к трону для своего семени, устраняя законного наследника.

Алексей… Мой бедный, запутавшийся Алешка. Он был изнеженным, не обладал ни той бешеной энергией, ни организаторской хваткой, что его отец. Он был мягок, как воск, и легко поддавался чужому влиянию, уговорам, сладкому шепоту попов и старого боярства. А я — вечно в разъездах, вечно в седле, по колено в грязи строящихся верфей или в пороховом дыму сражений.

Тайная канцелярия тогда еще не была развита так, как сейчас. Я не успевал отслеживать, кто именно в мое отсутствие льет яд в уши моему сыну, кто нашептывает ему сказки про «царя-антихриста» и старые добрые порядки… Я не успел его спасти. Отдал на растерзание. И теперь эта вина жгла меня каленым железом.

Я тяжело оперся на свою знаменитую трость с набалдашником из слоновой кости и глухо, не терпящим возражений тоном, произнес:

— Евдокию пока отправить прислуживать в Петропавловский собор. Пусть замаливает грехи. Как только сойдет снег и земля оттает, немедленно заложить сперва каменный дом для настоятельницы, а затем начать строить добротный, крепкий монастырь в стороне Царского Села.

Тут же, словно выросший из-под земли, рядом со мной оказался Бестужев. Он с непроницаемым лицом лихорадочно строчил в походном блокноте, фиксируя каждое мое слово. Я искренне надеялся, что этот проныра даст моему указу самый быстрый ход. Очень не хотелось снова заниматься рутиной лично и орудовать своей дубинкой, щедро награждая нерадивых исполнителей не орденами, а кровавыми синяками и переломами по всему телу.

Развернувшись на каблуках и оставив двух рыдающих женщин за спиной, я вышел из комнаты. Мне нужно было перевести дух. Я направился в малую столовую.

Когда я переступил порог, сердце мое болезненно сжалось, пропустив удар. Измученная, прозрачная, до ужаса худая — особенно по местным, пышным меркам — девочка смотрела на меня огромными, сияющими от восторга глазами. А вот у меня к горлу мгновенно подкатил колючий ком, и на глаза невольно навернулись слезы.

Моя дочь. Наташенька.

Я знал, что по неумолимому ходу истории она должна умереть. Я гнал от себя эту страшную мысль, я боролся со временем и судьбой. Неоднократно направлял к ней лейб-медика Лаврентия Блюментроста, здесь посменно дежурили сразу два лучших лекаря, которых я только смог найти в Европе.

Они пытались сделать хоть что-то с той изматывающей чахоткой и лихорадкой, которая в этом времени считалась абсолютно неизлечимой, если только сам молодой организм не найдет в себе сил ее побороть.

Но я, пользуясь властью и знаниями из другого времени, ввел жесточайший медицинский террор. Теперь окна в ее покоях больше не закрывались наглухо, превращая комнату в затхлый склеп. Помещения регулярно, но осторожно проветривались сквозняками — строго тогда, когда ребенка переносили в другую залу. Ей давали природные витамины и жаропонижающее: по моему приказу в питье постоянно добавляли истолченные косточки малины и саму ягоду, густо сваренную в целебном меду.

Я прекрасно понимал, что для серьезной болезни такое лечение — это капля в море. Но я мог хотя бы организовать ей правильное, дробное питание и гигиену. И это делалось. Правда, лишь последние две недели, с тех пор как я взял все под свой контроль. До этого девочка угасала, страшно теряя в весе.

Она попыталась привстать с кресел, кутаясь в пуховую шаль.

— Батюшка… а я вышила ручничок ромашками. Для тебя… — произнесло это неземное создание.

Ее тонкие, бледные губки дрожали от волнения, а в худых пальчиках был зажат белоснежный кусок льняного полотна, неловко, но с огромной любовью расшитый желто-белыми цветами.

Я судорожно сглотнул, пытаясь пропихнуть застрявший в горле ком, подошел и осторожно, боясь сломать, опустился перед ней на одно колено, принимая дар.

Господи, до чего же красивое, до чего милое дитя… Истинная принцесса. Порода, стать, невероятная, щемящая сердце хрупкость. Красавица, которая, когда вырастет, играючи затмит собою всех первых дам Европы, которых я только знал. Дай Бог только, чтобы она выжила. Дай Бог…