Денис Старый – Промышленная революция (страница 30)

Мой взгляд скользнул по лицам.

Вот Антон Мануилович Дивьер. Глава Тайной канцелярии. Сидит прямо, как натянутая струна, черные, как маслины, глаза смотрят умно, цепко, с легким прищуром. Разве его назовешь знатным? Бывший португальский юнга. Если уж учитывать отношение к еврейскому происхождению в просвещенной Европе как к недостатку, то вот он — этот «недостаток» сидит по правую руку от меня во плоти, управляет ведомством, которое многое может и держит в ежовых рукавицах весь уголовный и чиновный люд.

Рядом с ним, тяжело опираясь на столешницу пухлыми руками, замер Петр Павлович Шафиров. Еще одна блестящая голова с еврейскими корнями. И вот почему так? Думаю, что дело не в нации. Русских же, или немцев, у меня в команде куда как больше.

Шафиров, недавно прибывший из ссылки, чудом избежавший плахи, он был немедленно выдернут мной из опалы и с ходу включен в самую тяжелую государственную работу. В его умных, чуть навыкате глазах сейчас читалась сложная смесь невероятной усталости, благодарности и холодной, змеиной расчетливости лучшего дипломата империи. Надеюсь, что это так и я не ошибся. Помню по истории, что может и не восторженно о нем отзывались историки, но в целом образ был положительным. Вот и посмотрим.

Пока, как с ним поговорил, как понял, что веду беседу с умным, но в большей степени, наверное, прозорливым и находчивым человеком… такой должен быть рядом со мной.

Или, взять к примеру, нынешнего исполняющего обязанности президента Адмиралтейств-коллегии Корнелиуса Крюйса, так же присутствующего здесь. Старый морской волк с обветренным, задубленным лицом, изборожденным глубокими морщинами. Можно ли его назвать человеком благородного происхождения?

Ни в коем разе. Половина Европы и вовсе считала его бывшим корсаром, пиратом на службе голландской Ост-Индской компании, да и имя его при рождении было другим — Нильс Олуфсен. Кстати, с той же стези и Остерман вышел.

И да, мне пришлось отстранить графа Федора Матвеевича Апраксина от руководства всеми флотскими делами. Предлог к этому был самый благовидный и, к несчастью, правдивый: старик слег. Я так думаю, что, говоря языком моего времени, у него случился обширный инфаркт.

Тяжелейший сердечный приступ чудом удалось купировать — спасибо лекарям, — но не без последствий. Теперь некогда грозный генерал-адмирал слаб, бледен и едва передвигается по собственному дому, шаркая ногами.

Я искренне сочувствовал своему старому другу. Именно так, я чувствовал к Апраксину и привязанность и благодарность, что было удивительно, понимая дебелый характер Петра. И то, что он, словно бы и не любил никого, кроме только что Меншикова. Конечно я о любви иного порядка, которое сродни уважению. В этом времени, между прочим, любовь к женщине — понятие в меньшей степени определяющее слово «любовь», чем к Отечеству, или к соратником.

Но флот — это стальной хребет империи. Он требует столь пристального, жесткого и активного внимания, что сентиментальность здесь сродни государственной измене. Туда бы вообще поставить кого-нибудь молодого, голодного до побед и злого, но пока таких не находилось.

Ну что ж, посмотрю, как будет справляться Крюйс. В конце концов, этот старый пират был единственным чиновником высшего ранга, офицером командного состава, кто оказался на своем рабочем месте, когда я неожиданно, без свиты, нагрянул с проверкой в продуваемый всеми ветрами Кронштадт. И он компетентен, что для меня играет определяющую роль.

А чуть поодаль, на самом краю стола, сидел Артемий Петрович Волынский. Еще тот деятель…

Он сидел ровно, но я видел, как мелко подрагивают напряженные пальцы, сжимающие кружевной манжет. Мажор… франт… Волынский хлопал своими выразительными, умными глазами, явно недоумевая и силясь понять: что вообще происходит? И, главное, почему он, провинциальный чиновник, вдруг включен в состав высшего Государственного совета? Может он и не такой уж умный и глаза молодого мужчины врут?

Но ситуация и впрямь была для него загадочной: этот человек пока еще не получил от меня никакого нового назначения. Формально он всё ещё числился губернатором далекой Казанской губернии. И вызвали его внезапно, не дали ни раскачаться, ни запланировать поездку, как водится в этом времени. В тот же день заставили прибыть. И что там себе в дороге передумал Волынский? Никто же не знал цели прибытия в Петербург.

Но между прочим, так уж странным образом получилось, что именно этот прожженный интриган оказался первым и единственным губернатором, который в кратчайшие сроки предоставил по моему жесткому требованию все до единой бумаги, сметы и ведомости о состоянии дел во вверенном ему регионе. И такой подход меня подкупал, особенно в сравнении с медлительностью и даже преступностью других.

Правильные там были цифры или нет — это, конечно же, еще предстоит выяснить. Я не питал иллюзий насчет кристальной честности Артемия Петровича. Мои тайные ревизионные службы, прежде всего из Преображенского приказа, фискалы, уже неделю как отправились в Казанскую губернию, трясясь в санях по зимнему тракту.

Я рассчитывал, что скоро — самое позднее через месяц — на мой стол лягут их донесения. Вот тогда-то можно будет сверить красивые колонки цифр Волынского с реальным положением дел. И если там обнаружатся мертвые души да украденная казна…

Но пока он об этом не знал. Пока он сидел здесь, снедаемый амбициями и страхом, в этом холодном зале, где под завывания февральской вьюги я железной рукой ковал новый, безжалостно-эффективный аппарат управления Империей. И кто не справляется психологически, тому и не место рядом со мной. Ибо стрессы — неотъемлемая часть любого активного и эффективного управления.

Я смотрел на Волынского, и за его показной, почтительной оторопью ясно видел волчий оскал. Я уже точно знал из отчетов, что в целом экономические и податные показатели в его вотчине пошли в гору в последние годы. Насколько? Вопрос. Сколь много он при этом украл? Еще один вопрос.

Но, как только губернатором был назначен этот молодой, дьявольски амбициозный деятель — да еще и мой родственничек, через жену свою, Салтыкову, — шестеренки там закрутились.

Подкупало, что большое значение он уделял промышленности, мануфактурам. Такой подход мне нравился. Больше фабрик и заводов, мануфактур и, так называемого в будущем, среднего и малого бизнеса. Судя по всему, Казанская губерния по этим показателям, чуть ли не впереди всех иных регионов, причем не сказать, что близка к главным, на данный момент, торговым артериям.

Ну а в остальном, если гнили только много не обнаружится, то подучу, направлю на путь истинный, дам «волшебного пенделя». И будет толк.

Может быть, сидя здесь, в теле императора, я и не мог в полной мере использовать послезнание, плавал в тончайших нюансах европейской внешней политики или в запутанной генеалогии немецких княжеств, но уж экономическую историю Российской империи я знал крепко. Если человек оставил хоть какой-то реальный след в развитии экономики и мануфактурной промышленности, его имя в моей памяти отпечаталось. Волынский этот след оставил. Жирный такой след.

В моей истории Волынский по праву считался одним из величайших воров, интриганов и коррупционеров. Настоящий второй Меншиков, только труба пониже да дым пожиже. Но ведь какой паразит этот Артемий Петрович: одной рукой в казну лез, а другой — дело делал!

Пусть историки до хрипоты спорят о масштабах его воровства, но факт остается фактом: Казанскую и Астраханскую губернии он привел если не к процветанию, то, по крайней мере, за волосы вытянул из дремучей долговой ямы. На фоне других регионов они выглядели весьма успешными и динамичными. Так что пусть ворует — до поры до времени, — но лишь бы дело двигал. За казнокрадство я с него спрошу позже.

Нет, я создам систему мотивации, чтобы меньше воровали, а трудами своими пополняли легально карманы серебром и золотом. К примеру, будет прибыль у губернии, или генерал-губернаторства, которые я собирался вводить, то получи свой процент. Пять долей от прибыли всей губернии… Так можно озолотиться и при этом не разминать шею для топора палача, или другие места для посадки на кол.

Мой тяжелый взгляд скользнул дальше и уперся в сухое, изрезанное морщинами лицо государственного канцлера Российской империи — Гавриила Ивановича Головкина. На его впалой груди тускло поблескивала тяжелая орденская цепь. И он всячески выпячивал орден. Наверное, таким образом хотел напомнить, что имеет большие заслуги перед Отечеством. Знаю… если бы не имел, то и не был бы тут.

Хотя он, как глава иностранных дел может и не потянуть тот уровень дипломатии, который предстоит продемонстрировать. Сложно все будет. Ибо влезаем в Европу бы всеми ногами. И нас там не особо и ждут.

А еще я зол на него. Признаться честно, у меня так и чесались руки попереть его к чертовой матери. Выгнать с волчьим билетом. Это же надо! Взять и уехать из Петербурга в свое тихое, безопасное поместье под якобы благовидным предлогом ровно в тот момент, когда твой государь корчится в смертельных муках — подобный малодушный шаг я вполне обоснованно рассматривал как предательство.

Да, моим холодным умом я прекрасно понимал его мотивы: старый лис просто не захотел играть в грязные и кровавые игры у смертного одра. Он категорически не желал поддерживать ту дворцовую партию, с помощью которой Екатерина должна была незаконно взойти на престол по трупам конкурентов. Или, напротив, своим отъездом, и косвенно помогал Меншикову и Катьке.