Денис Старый – Промышленная революция (страница 27)

Это была блестящая, дьявольски грамотная позиция. Савойский перевел разговор из плоскости экономики в плоскость большой геополитики, заставив Синцендорфа замолчать и судорожно анализировать сказанное.

Карл VI задумчиво потер подбородок. Впервые за весь день в его выпуклых глазах мелькнул неподдельный интерес.

— Ну же, Филипп, — император перевел властный взгляд на своего главного дипломата. — Что ты скажешь на это?

Канцлер сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Шестеренки в его голове вращались с бешеной скоростью. И вдруг его лицо просветлело. Невероятное, парадоксальное озарение снизошло на него.

— А почему бы… почему бы и нет, Ваше Величество⁈ — голос Синцендорфа задрожал от внезапного возбуждения. Вражда с Савойским была мгновенно забыта перед лицом гениальной политической комбинации.

Канцлер вскочил и заходил по ковру. Подобное в присутствии императора ему прощалось.

— Принц прав! Посмотрите на это с другой стороны: это мы с вами, Ваше Величество, умеем сдерживаться. Мы умеем искать компромиссы, писать вежливые ноты и находить изящные дипломатические объяснения. Но русские… Русские так поступать не умеют! Дипломатия Петербурга еще слишком молода, слишком прямолинейна и слаба, чтобы играть в эти тонкие кулуарные игры на равных в Европе. Они действуют топором там, где нужен хирургический нож.

Синцендорф остановился и победоносно посмотрел на императора.

— И если мы пустим их в пайщики Остендской компании… Они неизбежно вступят в жесточайший конфликт с Англией! Вступят за те активы, которые мы им продадим. Императорская компания продолжит существовать. Мы будем получать свои огромные дивиденды. Да, придется немного поделиться с Россией, но флот и верфи в Нидерландах останутся нашими. А если англичане решат топить корабли… Что ж! Пускай русские тратят свои линейные фрегаты, своих матросов и свои финансы для того, чтобы сдерживать британский флот и громить пиратов в океане! Мы же будем просто считать прибыль, сидя в Вене!

Канцлер сиял. Ему казалось, что он, доработав грубую идею вояки-Савойского, только что нашел абсолютно идеальное, гениальное решение всех проблем. Чужими руками и чужой кровью защитить австрийское золото. Идеальная сделка.

— Ну а случись что, то можем намекнуть островитянам и голландцам, что во всем виноваты русские, — подхватил мысль своего канцлера император.

В кабинете повисло густое, осязаемое молчание. Слышно было лишь, как в тяжелых бронзовых часах мерно отсчитывает время маятник, да где-то бесконечно далеко, в бальных залах, приглушенно играют скрипки, репетирует оркестр.

На самом деле, императору Священной Римской империи нисколько не улыбалась идея делиться теми баснословными сверхприбылями, которые сейчас бурным золотым потоком начали поступать в истощенную венскую казну от Остендской компании. И уж тем более не улыбалось Карлу VI то обстоятельство, что в России, вопреки всем надеждам европейских дворов, у кормила власти всё ещё стоял деятельный, свирепый царь, договориться с которым было чертовски нелегко.

Канцлер Синцендорф только что самонадеянно заявил, что русские не умеют играть в дипломатию? Император внутренне усмехнулся. Карл прекрасно знал, что это опаснейшее заблуждение. Европейские политики привыкли к изящным словесным кружевам, к полутонам и скрытым смыслам, но русские играли по-другому.

Император знал, что в критический момент московиты могут просто, по-мужицки упереться рогом. Они могут посмотреть в глаза и сказать короткое, тяжелое, как свинцовая пуля, «нет». И это прямолинейное «нет» окажется куда страшнее, разрушительнее и, в конечном итоге, выгоднее для самой России, чем если бы ее посланники юлили, хитрили и пытались играть по лицемерным правилам европейского политеса.

После долгой паузы, взвесив все риски, владыка Центральной Европы наконец озвучил то важнейшее решение, которое считал единственно верным для выживания своей державы.

— В ближайшее время я категорически не желаю воевать с Османской империей, — медленно, роняя слова как камни, произнес Карл. — Нам жизненно необходима пауза. Лет десять абсолютной тишины на восточных рубежах, чтобы окрепнуть. Тем более что сейчас наши экономические дела идут куда как лучше, чем раньше. Накопим финансовый жирок, перевооружим армию — вот тогда можно будет и повоевать…

Император вновь взял небольшую паузу. Его выпуклые глаза сузились, превратившись в две колючие щели. Подумав, он продолжил:

— Но если русский царь окончательно избавился от своих болезней и, как панически сообщает фон Хохольцер, вновь стал не в меру даже для себя самого прежнего активным… это означает лишь одно. Нас всех ждет большая война с Турцией. Пётр не оставит Азов и Черное море в покое. И вот в чем парадокс, господа: если в этой войне Россия начнет стремительно побеждать — мы проиграем, ибо русские штыки окажутся на Балканах, в подбрюшье нашей империи. А если в эту войну втянемся мы и Австрия победит турок — мы тоже проиграем! Потому что истощим казну и оставим наши западные границы беззащитными перед французами и пруссаками. Филипп… — Карл перевел тяжелый взгляд на канцлера. — Ты поймал мою мысль?

— О да, Ваше Величество. Совсем не сложно поймать гениальную мысль, если она является единственно верной в сложившейся диспозиции, — не преминул льстиво склонить голову Синцендорф, хотя глаза его лихорадочно блестели от азарта интриги. — Если мы прямо сейчас втянем Россию в дела Остендской компании в наших Нидерландах, мы бросим царю золотую кость! Океанские барыши, борьба с англичанами за морские пути — всё это потребует колоссальных усилий. Тем самым мы сможем надолго отвлечь русского императора от южных рубежей и других грандиозных планов. А чтобы Петр уж точно увяз надолго… было бы весьма неплохо нам негласно, через третьи руки, немного укрепить Персию. Подкинуть персам золота и ружей, чтобы русским было чем заняться на Каспии.

— Но это уже слишком! — резко подался вперед принц Евгений Савойский. В эту секунду он действительно выглядел как единственный верный друг России в этом змеином гнезде, хотя им руководил исключительно холодный военный прагматизм. — Сколько же можно играть в эти грязные, мелочные игры с Петербургом⁈ Разве нам не нужно бросить все силы на то, чтобы прямо сейчас сделать Россию нашим железным, безоговорочным союзником в той неизбежной будущей войне, которая вспыхнет за вашу Прагматическую санкцию⁈

При упоминании этих двух слов император Карл болезненно поежился. Его тяжелая нижняя челюсть дернулась, отчего и без того не самое симпатичное лицо монарха откровенно перекосило. Прагматическая санкция была его главной болью, его незаживающей раной, заставляющей монарха унижаться перед половиной Европы ради дочерей. Одно лишь упоминание этого документа действовало на Карла как удар хлыстом.

Но он быстро взял себя в руки.

— Позовите ко мне русского посла! — властно приказал Император, выпрямляясь в кресле. — Мы передадим через него личное послание для русского царя. Пригласим его к большому разговору. Пусть высылает в Вену кого-нибудь из своих самых доверенных и зубастых дипломатов. А чтобы с самого начала смягчить сердце этому русскому медведю… я соглашусь на то, чтобы в преамбуле послания, весьма завуалированно, но всё же прозвучали наши искренние сожаления и извинения за ту давнюю историю с его беглым сыном Алексеем.

Услышав это, суровый Евгений Савойский расцвел в скупой, но искренней улыбке. Признать ошибку ради стратегического союза — это был поступок, достойный великого монарха.

Странно, но и Филипп Людвиг фон Синцендорф выглядел не менее довольным. Глаза канцлера торжествующе блестели.

Оба высших сановника Империи сегодня одержали победу. Заключить всеобъемлющий, мощный договор с Россией было теперь главной, осязаемой целью для них обоих. Вот только принц Евгений мечтал с помощью русских гренадеров раздавить Пруссию и защитить династию Габсбургов, а изворотливый канцлер надеялся использовать русские линейные корабли как таран против английского флота, чтобы спасти свои дивиденды.

Цель была одна. Но пропасть между мотивами этих людей оставалась непреодолимой. Камнем преткновения оставался только лишь османский вопрос. Но его решили оставить на после. В конце-концов, но Петр пока не начал даже подготовку к такой войне. Может поражение в Прутском походе и вовсе выбило из русского царя мысль, что с турками можно воевать и побеждать.

Стрельня.

27 февраля 1725 года

Крик, гам, пронзительный женский визг, звон вдребезги бьющегося венецианского фарфора и тяжелый грохот опрокинутого дубового стола. Я, казалось, видал на своем веку всякое, но когда сквозь этот первобытный гвалт раздался омерзительный, сухой треск рвущихся с корнем волос, меня аж передернуло. Этот звук был мне изрядно неприятен, он отдавал какой-то базарной, звериной дикостью.

— Гвардейцы! Разнять ведьм! — рявкнул я так, что жалобно задребезжали стекла в высоких окнах.

Две фурии. Две государыни. Одна — изрядно располневшая, тяжело дышащая, с разорванным кружевом на некогда безупречном лифе. Другая — иссохшая, костлявая, на вид настолько потрепанная безжалостной жизнью, что иных, право слово, краше в гроб кладут.

Но именно в этот момент я вдруг увидел в глазах Евдокии такую яростную искру, такую глубинную, темную страсть и жажду, которых прежний Петр Алексеевич в ней в упор не замечал. Возможно, именно эта его слепота и стала одной из главных причин того, что они так быстро перестали ладить друг с другом, отгородившись стеной глухого раздражения.