Денис Старый – Мертвая тишина. Том 2 (страница 4)

Мне-то, человеку, у которого двадцать шесть лет были безжалостно вычеркнуты, выброшены из жизни, искренне не понять того облегчения, с которым даже иногда и взрослые радуются этим переменам. Неужели в том, прошлом мире, настолько серьёзной была проблема? Неужели дети до такой степени не хотели заниматься нормальными развивающими играми, бегать, сбивать колени, а сидели сутками, сгорбившись, только в телефонах, играя в них часами напролёт, словно в какую-то портативную компьютерную приставку?

А вот со взрослыми оказалось куда как сложнее. Намного. Матери и отцы с пеной у рта отказывались признавать новую, жестокую реальность, отказывались понимать, что их шестнадцатилетние, вчера ещё домашние дети, начинают настоящую, суровую взрослую жизнь прямо здесь и сейчас. И если они не станут самостоятельными, не выйдут из-под опеки, то сгинут быстрее при старом подходе к воспитанию.

И наша выживающая община чисто физически не может выдавать какие-либо социальные гарантии, пособия или поблажки по возрасту. Правило одно: работать нужно всем. До кровавых мозолей.

А ведь многие, да что там — подавляющее большинство из тех, кто попадал под крыло моей общины, умели в моём сугубо практичном понимании разве что только бумажки в офисах перебирать да по клавиатуре стучать.

Больше половины этих холеных мужиков оказались совершенно не приспособлены даже к тому, чтобы элементарно заменить протекшую прокладку в кране или ржавый гвоздь в стену забить, не отбив себе пальцы. Вот только существующий нынче мир диктует свои, волчьи законы: он предполагает, что либо ты сцепишь зубы и научишься всё это делать, работая руками, либо ты станешь абсолютно ненужным — ни общине, ни кому бы то ни было вообще. Балласт здесь не выживает.

Те, которые ещё вчера успешно зарабатывали легкие деньги неведомым мне образом, наверное, что-то выгодно покупали или продавали в своих офисах, те, кто раньше имел если не всё, то очень многое — и дорогие машины, и внешний достаток, и отпуска на заграничных курортах проводил... А теперь, когда мир рухнул, внезапно оказывается, что все они куда как менее полезны и ценны, чем тот же плотник Владимир.

Мужик, который до всего этого кошмара закончил всего лишь какой-то скромный колледж народных промыслов. Но он был плотником от бога. Когда смотришь на его работу, кажется, что в его мозолистых руках кусок мертвого дерева под одним лишь взглядом мастера способен сам преображаться в нужную Владимиру форму. Хотя, конечно же, это только визуальное впечатление. Всё дело в тяжелом труде и в исключительном, природном таланте, который сейчас ценился дороже золота.

Я толкнул тяжелую дверь и зашёл в просторную, гулкую квартиру. Здесь поработали ещё до конца света, и сделали это незаконно, потому как никакие государственные структуры в здравом уме не позволили бы сносить капитальную несущую стену.

Но бывшие хозяева плевали на правила: в стандартной трёхкомнатной квартире они снесли перекрытия, оставив две раздельные комнаты и соединив остальное пространство в огромную, светлую студию — по крайней мере, так это модное слово произносила Настя, объединив спальню, зал и кухню в единый полигон. Эту просторную квартиру, удачно расположенную на безопасном шестом этаже второго подъезда, мы единогласным решением оставили под школу.

— Ну же, дети, встаньте. Поздоровайтесь с главой, — раздался строгий, поставленный голос, лязгнувший металлом.

Этот тон настоящей, классической учительницы был настолько привычным, что я словно бы с головой, до мурашек по спине, окунулся в то самое далекое школьное детство. Говорила Татьяна Ивановна. Она стояла у импровизированной доски, прямая как палка. Хотя такая, пухлая палка, в некоторых местах очень даже с выдающими сучками.

В прошлой жизни она была учителем физики и математики, а перед самым апокалипсисом, как я успел узнать из обеденных бесед, исполняла обязанности строгого завуча по учебной работе в одной из ближайших, теперь уже мертвых, школ. Смотря на её жесткую осанку и собранность, я даже думать не стал о других вариантах — ничего другого, кроме как приказать ей оставаться в своей профессии, мне и в голову не пришло.

Я обвел тяжелым, изучающим взглядом разновозрастную стайку. Четырнадцать человек — от уже угловатых, насупленных подростков до откровенных, жмущихся друг к другу малышей — сидели на разномастных стульях и диванных подушках. Своего рода бессменной нянечкой и одновременно воспитателем при них неотлучно находилась Лидия Ивановна.

Та самая несчастная, сгорбленная горем женщина, чьего родного внука мне пришлось когда-то хладнокровно застрелить. Это страшное событие, как оказалось позже (или же у нас просто пока не хватало для этого кровавой статистики), было скорее жутким исключением: дети превращались в безмозглых Молчунов в разы реже, чем взрослые. Словно эта зараза брезговала или щадила не до конца сформировавшийся разум.

— Что проходите? — спросил я, стараясь смягчить командный тон.

Сейчас предельно собранная, хотя ещё совсем недавно, в первые дни ада, она лила слезы так, что хоть ведро подставляй, Татьяна Ивановна посмотрела на меня. В её глазах читался стальной, непреклонный взгляд классической учительницы, которая ни за что не потерпит, чтобы в её святую епархию кто-либо бесцеремонно влезал со своими уставами.

— Александр, пока мы только приноравливаемся к условиям, — сухо и по-деловому отчеканила она, машинально поправив волосы. — Программу я ещё до конца не выработала. Но, если вы не против, мы бы детально обсудили это с вами потом. Дети здесь совершенно разных возрастов и уровней. Очевидно, что нам нужно в значительно меньшей степени придерживаться той классической программы, что была утверждена ещё до произошедшего кошмара. Хотела просить вас, чтобы иногда вы вели уроки, или товарищи Седой, да хоть бы и Димитрий.

На упоминании нашего Рыцаря дети оживились. Нравился он им, такой непосредственный, если не сказать, что не от мира сего. Хотя я не могу пока понять, кто этот человек, который от сего мира. И есть ли вовсе место человеку в нем. Хотя... мы сами добываем это место.

— Да, полагаю, завтра утром я смогу уделить вам должное время, и мы обстоятельно обсудим вектор обучения, — кивнул я, принимая её правила.

Сказав это, я ободряюще улыбнулся притихшим ребятишкам, развернулся и тихо вышел из квартиры, плотно притворив за собой дверь, чтобы не разрушать хрупкую атмосферу нормальности.

Идя по темному коридору, я размышлял. Я свято считал, что, что бы ни произошло в этом рухнувшем мире, на какую бы грань первобытного выживания ни было бы поставлено человечество, но образование оставалось жизненно необходимым.

Да, оно обязано стать другим. Да, тот самый предмет, который в сытой школе наверняка многими откровенно игнорировался — ОБЖ, основы безопасной жизнедеятельности, — в нынешних кровавых реалиях заиграл совершенно иными, пугающими красками и теперь обязан стать главным, профильным предметом. Но нельзя забывать и о фундаментальном: о математике, о законах физики. Даже информатику полностью исключать нельзя.

Пусть сейчас приходится расплачиваться драгоценным, на вес золота, топливом, питая ревущие генераторы, просто чтобы хоть изредка работали уцелевшие компьютеры. Но если мы сможем найти в этой выжившей группе людей тех, кто будет способен собрать и запустить пусть небольшую, кустарную, но всё-таки настоящую электростанцию... Пусть она запитает не целый микрорайон, а всего несколько домов, — вот тогда знания даже по информатике пригодятся как воздух.

Может быть, не прямо сейчас. Может, даже и не с этим изломанным поколением нам понадобятся программисты, но через одно поколение, через два... Чертовски сложно будет пронести сквозь мрак те знания, которые не имеют сиюминутного прикладного назначения прямо сейчас, когда нужно просто выжить.

Но это — наша миссия. Наша стратегическая задача. А ещё это станет колоссальным преимуществом в будущем, когда деградировавший мир окончательно забудет о компьютерах, станет панически бояться их. Или когда вовсе найдутся такие одичавшие общины, где к мерцающему экрану станут относиться как к проявлению чего-то божественного и магического.

Первостепенная задача нынешнего поколения — тех немногих выживших, которых, по моим мрачным подсчётам, осталось не более чем десять процентов, — состоит именно в том, чтобы сохранить как можно больше интеллектуальных достижений человечества. От этого напрямую зависит, на каком фундаменте будет строиться новое человеческое общество.

Скатится ли оно в суровый, жестокий рабовладельческий строй, или это будет не менее суровый, но всё же феодальный порядок — это уже огромная историческая разница. Мы можем перепрыгнуть сотни лет кровавой эволюции только на том, если прямо сейчас сбережем знания и самих носителей тех достижений человечества, что были накоплены ранее.

Я шагнул в прохладу лестничной площадки, выныривая из мыслей. Ночь уже плотно сгустилась, небо было наглухо затянуто свинцовыми тучами, оттого казалось, что на улице царит абсолютно кромешная, физически осязаемая тьма, в которой не видно ни зги. Когда в мертвом мегаполисе не работает ни один фонарь, а витрины больше не излучают привычный яркий неоновый свет, бетонные джунгли мгновенно погружаются в густую, непролазную темень, таящую угрозу в каждой тени.