Денис Старый – Бродник (страница 15)

Силы боярина на пределе, но еще хоть бы пятерых срубить, к тем уже положенным не менее двух десятков врагов. Он отказывает себе в слабости слушать боль, замещая все эмоции жаждой мщения. С мечей тяжелыми каплями стекает вражеская кровь, но ни клинки, ни их хозяин не могут насытиться.

— Конные вражеские слева! — закричали русские ратники, перекрикивая какофонию боя.

Евпатий не поворачивался, не мог. На миг потеряет концентрацию и тогда все — смерть. Она не страшна, но ведь можно забрать с собой в ад еще хоть кого-нибудь. Вот для этого и живет нынче боярин.

— Ба-ба-бах! — прогремел взрыв.

Рязанцы пригнулись, не ожидали такого. И тут уже монгольские и мордвинские воины, знакомые со взрывами пороха, пошли в решительную атаку, изрубая и коля растерявшихся русичей. Хотя сперва и мордвинцы-эрзя были готовы броситься на колени и молиться.

Взорвали бочонки с «китайским снегом», так это называли пленные. Но сделали это как раз русичи, используя захваченный трофей. Храбру Вышатовичу было доверено сие дело. Но раньше столь громкого взрыва не было. А тут…

Тяжелые конные Субэдея попали в самый эпицентр взрыва. Кого отбросило в сторону, у других кони понесли. Вторая попытка зайти на гору конными провалилась. В первый раз вражеские всадники с удивлением нарвались на открытые волчьи ямы и потеряли при отступлении не менее четырех десятков своих лучших тяжелых конных. И сейчас их стали провожать сулицами и стрелами.

Только меньше трех десятков, может и лучшей тяжелой конницы мира, ну или сопоставимой с русской и латинянской-рыцарской, уходили прочь, так ничего и не добившись

Но в целом ситуацию это не меняло. Монгольские воины, подходили на конях к холму, отдавали поводья одному из десятка, а остальными продолжали карабкаться наверх. Словно бы медом тут было облито и сотни ос, или навозных мух, облепили весь склон, подножье которого было усеяно телами погибших и тяжело раненных.

— Стена щитов! — зло прокричал Евпатий, но обнаружил, что вновь возле него нет рязанских ратников.

Только три рязанца, все, что осталось от десятка, прикрывавшего боярина, увязли в бою и их оттеснили монголы.

Удар! Меч Евпатия, словно бы не заметил руку монгола, отрубая ее.

— Бум! — удар копья в голову боярина сбивает на нем шлем.

Ремешок чуть было фатально не пережимает горло, надрывается. Евпатий закашлялся и пошатнулся.

— Вжух! — стрела Андрея ударяется в кожаный доспех врага, скользит по железной пластине, не пробивает, но замеляет монгола, который уже был готов нанести решающий удар саблей по Коловрату.

— Все сюда! Спасти боярина! — на разрыв голосовых связок, перекрикивая звон стали, стоны, воинственный ор, кричит Андрей.

У него закончились стрелы. Лучник делает шаг в сторону, выдергивает монгольскую стрелу из земли, натягивает лук. Выстрел… Мимо. И стрела имела непривычную балансировку, и налипшая на нее грязь не позволяла прицельно бить.

— Вжух! — монгольская стрела впивается в висок боярина Евпатия Коловрата и появляется там, где только что был левый глаз.

Удар! Копье протыкает бок Коловрата. Пусть по касательной, но вгрызается в доспех боярина, разрезая его плоть

— А-а-а! — с криком, обнажив свой меч, держа в другой руке еще одну стрелу, Андрей устремляется вперед.

Он обходит, расталкивает рязанских воинов, призванных стоять стеной для свободной работы лучников, увлекая за собой оставшихся в живых русичей.

— А-а-а! — кричали воины в своей последней атаке.

Не более двух сотен рязанских воинов смогли поняться в атаку. С криками, в исступлении, они сшибали грудью монгольских воинов. Спотыкались русичи, не успевая перебирать ногами через тела своих побратимов и врагов. Иные рязанцы, тяжело раненые, лежащие среди погибших, бывало, что и впивались своими руками в ноги монголов, опрокидывая их. Испускали дух, но цепкий хват продолжал сковывать движение врага.

А в это же время еще на холм еще лезли вражеские воины. Началась давка. Отступающим монголами и их приспешникам приходилось чаще падать. Они отступали в места, где было просто не протиснуть ногу, чтобы ступить на землю, столько тел лежали обездвиженными, или корчились в предсмертных судорогах.

— На! — с криком Андрей вонзил монгольскую же стрелу с налипшей грязью в глаз одному врагу.

Тут же он рубанул мечом другого.

Монголы стали откатываться назад, сбрасывая своих соплеменников и союзников вниз. Многие ломали конечности, иные натыкались даже на свои же сабли или копья, обломки оружия.

Побитыми собаками монголы скатывались с холма. Но и рязанцам эта атака обошлась немалой кровью.

— А-а-а! — раздался крик.

Рязанцы, словно те звери, потерявшие разум, но не настолько, чтобы бежать за удирающим врагом, кричали в след, выйдя на край холма. Но не было радости в этом крике.

— Доложить сколь число ратных на ногах! — закричал Андрей.

Не вдаваясь в подробности, остался ли кто из сотников живым, он брал на себя командование.

Не сразу пришел ответ. Лишь когда была обломана стрела, торчащая из глаза боярина Коловрата, Андрей узнал, что он за старшего и остался. Нет сотников, из десятников осталось трое. И лишь чуть больше пяти десятков воинов оставались на ногах, но по большей части на четвереньках, на коленях. Устали все неимоверно и не могли больше гордо стоять у склона Плешивой горы и взирать на медленно волочивших ноги врагов.

— Живой? — спросил с надеждой Андрей у Храбра Вышатовича.

Старик, занимавшийся часто лечением воинов, знавший травы, всматривался в лежащего без сознания Коловрата.

— Разденьте его. Кровь с бока остановить потребно! — сказал Храбр, и уже потом обратился к Андрею: — Стрелу извлек, перевяжу, но… Не отошел пока. Но его боги хранят, пережил многих. Даст Бог…

— На Господа и уповаю! — сказал Андрей и перекрестился.

Он, в отличие от своего друга, Евпатия, был, скорее, христианином.

— Ордынцы новый камнемет собирают! — прокричал один из оставшихся лучников ближнего десятка Андрея.

Сотник задумался. Продолжать сопротивление? Бессмысленно. И без того сделано столько, что невообразимо, что не поддается пониманию. Если так можно бить ордынцев, то почему они до сих пор не разбиты?

— Собирайте самое ценное. Быстро сооружайте волокуши. По два десятка показывайтесь ворогу, кабы думали, что нас тут много. Издали не разберут, что сие одни и те же ратные, — стал раздавать приказы Андрей. — Будем уходить.

— Что с тяжко пораненными? — спросил один из воинов.

Андрей задумался. Но ненадолго. Решение жесткое, даже жестокое, но необходимое, было принято быстро.

— Кто подняться сам может, али с помощью, тот уходит. Иных… Добить, кабы муки полонения не познали, — сказал Андрей.

Голос его не дрожал, но внутри было тяжело. Решение не однозначное со стороны добродетели и морали, но необходимое, чтобы сохранить хоть кого-то.

Рязанцы плакали, приговаривали заговоры, молитвы, просили простить, обещали скоро свидеться, но прокалывали сердца своих товарищей. Так было нужно! И все равно они умрут, но хоть бы не познают позора. А то, что враг станет издеваться, никто не сомневался. Уж слишком много кровушки выпили воины Евпатия у ордынцев. Куда как больше, чем было людей в отряде мстителей.

— Ничего еще не закончилось! — зло прошипел Андрей.

— Вжиу! — полетел первый болид большого горшка с земляным маслом.

Вершина Плешивой горы стала гореть, сжигая и русские тела, и монгольские с телами их союзников. А в это время, отряд из пяти десятков побитых, уставших, но не сломленных мужей, двигался на юг. Это было единственное направление, через болота, да еще и без лошадей, но единственно возможное, чтобы не попасть в лапы врагов.

— Живой? — спросил Андрей через первые пол версты.

— Живой пока, — отвечал в который раз Храбр Вышатович.

Поселение

8 января 1238 года

Вран смотрел в сторону леса и не понимал, что же привлекает его внимание. Будто бы кто-то следит за ним. Чуйка вопила, что происходит нечто неладное.

В какой-то момент он даже хотел развернуться и уйти обратно в своё поселение, но передумал. Не могут же такими скудными силами, какие есть у соседей, предприниматься какие-то активные действия.

Наконец-таки получилось узнать самую главную тайну врага. Сам Вран ходил в разведку. Не доверил никому. И получилось рассмотреть то, что соседи скрывали.

Первый контакт Врана с поселением Ратмира был спровоцирован не столько торговыми отношениями, хотя и они лично для Врана были нужны. Глава поселения Бродников решил подойти ближе к соседям, а потом, когда основной отряд начнёт удаляться, занять удобное место на высоком дереве и посмотреть, как поживает целая сотня ратных людей.

Не верил Вран, что если у соседей есть целая боевая сотня, они не нападают на поселение бродников, руководствуясь лишь милосердием — странным аргументом, что хотят жить в мире. В мире можно жить лишь тогда, когда две силы способны взаимоуничтожить друг друга. Вот тогда и нужно договариваться, а не когда у тебя есть сила, а у соседа её нет.

Так что Вран, обладающий от природы зрением, достойным сокола, смог увидеть и понять, что его водят за нос. Достаточно было увидеть, как женщины скидывают с себя брони и снимают шеломы. Всё стало на свои места.

И сейчас Вран преисполнялся желанием ослабить соседей или даже попробовать их захватить. А для этого нужен был Божий суд — поединок с Ратмиром. Не будет главного воина поселения соседей, можно брать их голыми руками. А рабы нужны, как мужи, так и бабы. Очень ладные бабы.