Денис Старый – Аудит империи (страница 39)

Мой рык отразился от высоких сводов зала. Громогласно. Театрально? Возможно. Но как опытный переговорщик я четко чувствовал аудиторию: именно эта архаичная, жестокая риторика сейчас ложилась в их сознание идеальным бетонным блоком.

Мой взгляд, словно луч поискового прожектора, выхватил из полумрака Ушакова. Глава Тайной канцелярии изо всех сил старался слиться с гобеленами, прикидываясь ветошью. Но когда хищник такого ранга пытается стать невидимым, это привлекает еще больше внимания, чем напудренный парик расфуфыренного французского посланника.

— А ты чего сидишь, Андрей Иванович? — бросил я небрежно, но так, что Ушаков вздрогнул. — Или посчитал, что если зарезал в казематах Петра Толстого, так и концы в воду? Дела с концом? Спрошу и за это с тебя. А то выходит, что боярство за здорово живешь под нож, как скот.

Зал дружно ахнул. Лицо начальника сыска мгновенно стало цвета непропеченного теста. Я вскрыл его карты при всех. Но не только это. А еще он стал токсичным для всех. Теперь не будет приглашений Ушакову на посещение домов, не сможет с кем войти в сговор. Тут или мой цепной пес, или… Посмотрим еще на этого деятеля.

— А ну, живо! — я с силой ударил тростью в пол. — Мчать к этому английскому сэру домой! Перевернуть всё вверх дном. Изъять все бумаги, шифры, векселя. Составить мне полную сводку-корреляцию: с кем этот гусь шептался, кому фунты стерлингов ссужал. Мне нужно знать всё! Выполнять!

Стоявший неподалеку в качестве моего секретаря Алексей Бестужев предательски дернулся. Я скосил на него глаз. Неужели этот хитрый лис уже начал брать взятки у бриттов? Очень похоже. История повторяется.

Воздух в зале стал тяжелым от липкого, животного страха. Этот чужой ужас почти физически оседал на моей коже, отчего мне мучительно, до одури захотелось достать из кармана современную бактерицидную салфетку и тщательно вытереть руки. Ощущение было такое, словно я по локоть залез в выгребную яму.

— Читай владыко! — потребовал я от Прокоповича.

Он нехотя взял пергамент, развернул. Зыркнул на меня негодующим взглядом. Но, нет, в одной связке мы. Так что не подвидет. Иначе выходит, что Феофан соврал. И с чем? С обрядом христианским? Не «воскрешал» меня?

— Прошение составлено о том, что… — Феофан еще раз бросил на меня взгляд, но я был непреклонен. — Признать чудо выздоровления от хвори смертельной. Чудо сие записать и завтра во всех храмах стольного града Петербургу, а после и по всей империи, повинны состояться службы с благой вестью о выздоровлении государя и о явлении к нему Пресвятой Богородицы. Всем на том молиться и Господа благодарить. Господь даровал императору второе дыхание для очищения Руси от скверны, коя расползлась и повинна была захватить умы добрых христиан. Всякий, кто помыслит против Императора — идет против Бога и будет предан анафеме.

Вот так!!! Шок? Да. Но теперь пусть попробуют. И вовсе у меня есть мнение, что меня чуточку, но траванули. Так сказать, ускорили исход. И больше ощущать ту БОЛЬ я не намерен.

Прониклись… вижу по лицам. Смущены, растоптаны, шокированы. Но так и должно было быть.

Вот только расслабляться рано. Главное правило кризис-менеджмента: никаких долгих монологов и дискуссий. Выдвинул условия — ушел. Начнешь уговаривать — решат, что слаб.

— Россия немедленно возвращается на путь развития! — мой голос зазвенел сталью. — То, что мы с таким потом и кровью строили, вы за год моего нездоровья пустили по ветру! Флот наш славный у причалов гниет! Железо варим тоннами, да только качество его уже английскому уступает! Разучились быть мастеровыми⁈ Ничего, я напомню. И спрашивать буду без жалости.

Я окинул презрительным взглядом их расшитые золотом камзолы.

— Но тот, кто будет открывать новые мануфактуры, верфи, заводы да фабрики — тому от меня будет почет в первую степень! В ваши древние грамоты и родовитость я, как и прежде, в расчет не беру! Лишь по делам вашим воздастся. А кто будет упорствовать в лени, кто забыл, как мы Империю на дыбы поднимали — тому рядом со мной места нет. Кто готов пахать и строить — тому со мной по пути. Разжирели вы все вконец, господа, а толку от вас и нет нынче. На сим откланиваюсь. Но пусть каждый ждет: я вызову любого, когда сочту нужным. Хоть завтра, хоть посреди ночи. Быть всем здесь!

Я замолчал, с трудом переводя дух. Адреналин начал стремительно отступать, и в прорехи стальной воли тут же хлынула боль. Слабость свинцом налилась в ногах, делая их ватными. Тело кричало о пощаде. Но сбавлять обороты было нельзя.

— И последнее! — рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах жалобно звякнул. — Завтра всем офицерам, с первыми петухами, явиться и выстроиться на набережной! Всем, без исключения. Будь то Гвардия или любой пехотный, али драгунский, конный полк в двадцати верст окрест от Петербурга. Кто явится с похмелья, кто придет неопрятным — сорву эполеты и разжалую в солдаты прямо в строю! Дозволяется не прийти лишь тем, кто стоит в карауле.

Сказал — и, не дожидаясь реакции, резко развернулся на каблуках.

Слуги едва успели распахнуть тяжелые двери. Я уходил быстро, жестко печатая шаг. Никто не должен был успеть выдохнуть. Никто не должен был задать мне ни единого вопроса. Пусть глотают этот раскаленный свинец так, как я его влил им в глотки.

Пусть теперь эти интриганы — Голицын, Долгоруков и вся их свора — мечутся в панике. Пусть ломают головы: собирать миллион отступных или поднимать бунт. Они будут нервничать, ошибаться и сдавать друг друга.

А я буду готов. Первое правило выживания при враждебном поглощении: меняй локацию. Прямо сегодня ночью я сменю свои покои на совершенно другое помещение. Обойдемся без ночных визитеров с шелковыми удавками. А сообщу я об этом новом месте лишь паре самых преданных офицеров. И сделаю это ровно за минуту до сна.

Ваша ночь будет долгой, господа заговорщики. Очень долгой.

Глава 20

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 год.

Я приказал дать всем собравшимся в приемной ровно час, прежде чем отпускать. Пусть посидят в замкнутом пространстве. Не вредно будет, если посмотрят друг другу в глаза, пошепчутся. Пусть их воспаленное воображение нарисует им плахи, топоры и сибирские рудники. Время, проведенное в ожидании монаршего гнева, ломает волю лучше любой дыбы. И только после этой психологической мариновки я собирался назначить некоторым из них аудиенцию.

Сидя в резном кресле, я мысленно прокручивал в голове последний разговор с сановниками и холодел. Я силился вспомнить, не ляпнул ли я чего лишнего? Каких-нибудь современных словечек, которые ну никак не соотносятся с лексиконом восемнадцатого века?

В этой эпохе нужно следить за языком так, как никогда в жизни. Здесь от статуса «помазанника Божьего» до клейма «бесноватого, подмененного императора» — ровно один неосторожный шаг. И всё это находится в единой, монолитной плоскости религиозного восприятия мира. Ляпнешь про «коррупцию» или «сотрудничество со следствием» перед каким-нибудь фанатиком — и жди табакеркой в висок во имя спасения души государевой.

— Вроде бы лишнего не сказал, — пробурчал я сам себе под нос. — Работать!

И путь короткая встреча с главными чиновниками страны была для меня напряженной, но я, словно бы завтра помирать, не тратил ни часа своего времени зря. Сейчас меня заботил куда как насущный вопрос — Военная коллегия.

Александр Данилович Меншиков, Светлейший князь и бывший полудержавный властелин, быстро сломался. Говоря языком моего родного времени, он «пошел на сделку со следствием». Его показания были бесценны, но требовали осторожности. Хотя, чтобы выторговать себе не казнь, даже не ссылку, а назначение, пусть которое и мало чем отличалось бы от опалы, он говорил много и все, что только не спрашивали.

Я оторвался от размышлений и посмотрел на стоящих передо мной исполнителей воли моей.

— Завтра поутру приму генерал-фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына, — произнес я ровным, не терпящим возражений тоном, глядя одновременно и на Алексея Петровича Бестужева, и на генерала Бутурлина.

Иван Иванович Бутурлин, генерал видный, исполнительный, но умом, прямо скажем, не блиставший, вдруг переменился в лице. Удивительно, но даже его неповоротливая соображалка в этот момент сработала как надо.

По одной лишь этой фразе про Голицына Бутурлин понял: должность президента Военной коллегии, на которую он так жадно облизывался сразу после ареста Меншикова, уплыла у него из-под носа. И понял он это абсолютно правильно. В истинных качествах Бутурлина как хорошего организатора, да впрочем, как и полководца, я сомневался предельно сильно. Для парадов и муштры он годился, еще лучше — мой посыльный. Но для грядущих войн — категорически нет.

— Бутурлин, ступай, — я небрежно махнул рукой, отпуская его, как мальчишку-посыльного. — И передай означенным господам, что я желаю их видеть поутру.

Иван Иванович поклонился. Не скрывая горькой обиды, проступившей на покрасневшем лице, он тяжело развернулся и вышел, звеня шпорами.

Оставшись в кабинете, я еще раз взвесил правильность своих кадровых решений. Затем молча указал рукой Алексею Бестужеву занять место за малым письменным столом.

— Письмо будем писать, Алексей Петрович, — сказал я, наблюдая, как Бестужев изящно пододвигает к себе стопку французской бумаги и макает перо в чернильницу. — Морицу Саксонскому. Во Францию.