Денис Старый – Аудит империи (страница 38)

В дальнем углу, словно стайка экзотических, но перепуганных птиц, жались иностранные представители. Я впился в них взглядом, пытаясь через «базу данных» прежнего Петра идентифицировать лица. Но операционная система дала сбой. То ли память тела подвисла, то ли сам император не так часто снисходил до личных бесед с этими пешками, чтобы помнить их в лицо.

«Ну что, господа акционеры, — хищно подумал я. — Начнем наш спектакль?»

Первое правило кризис-менеджмента при враждебном поглощении: сломай логику противника. Выбей почву из-под ног до того, как они откроют рот. Человека, которого я сейчас искал глазами, я не знал в лицо. Пришлось бить наугад.

— Сэр Кардиган! Подойди ко мне! — мой голос, усиленный луженой глоткой Петра, разорвал тишину зала, как пушечный выстрел.

За спинами четырех высокопоставленных иностранцев вздрогнул и засуетился неприметный человек. Темный камзол с серебряными пуговицами, белоснежный парик — типичная униформа европейского дельца. Он затравленно оглянулся. На него скрестились десятки оловянных, недоумевающих взглядов — как иноземцев, так и русских вельмож.

— Я жду! — рыкнул я и с силой впечатал трость в паркет. Звук вышел хлестким, как удар плети.

Это был даже не посол. Всего лишь представитель английской Ост-Индской компании. На его лице читалась абсолютная паника: он не понимал, зачем его вообще позвали на политическое собрание, где явно не пахнет торговыми договорами. Сглотнув, он на негнущихся ногах сделал несколько шагов в мою сторону и замер.

Все присутствующие в зале следили за каждым несмелым шагом англичанина, словно провожали того к чудовищу с огромной пастью. Прям сейчас и сожру… Нет, изжога замучает. Я на правильном питании, только верноподданными почуюсь.

— Подержи, — коротко бросил я Матюшкину, не глядя протягивая ему трость.

Генерал машинально перехватил палку.

Англичанин стоял прямо передо мной, бледно улыбаясь. Я сделал неуловимый полушаг вперед, перенося вес тела.

— Бум!

Хук слева был справный. Никто даже не успел моргнуть. Колоссальная мышечная масса 52-летнего Петра Великого, помноженная на идеальную, вбитую годами тренировок биомеханику удара из моего XXI века. Чистый, безжалостный хук с заворотом корпуса. Кулак размером с пивную кружку со страшным хрустом впечатался в челюсть британца.

Глаза Кардигана закатились. Он даже не вскрикнул. Словно тряпичная кукла, из которой вынули стержень, англичанин рухнул замертво прямо к моим ботфортам. Паркет жалобно скрипнул под весом упавшего тела.

Зал перестал дышать. Время остановилось. Бить своих, наверное, можно. А вот по мордасам иноземцев хлестать? За что им такая честь?

— Давай назад трость, — абсолютно спокойным, будничным тоном сказал я, забирая свою опору из окоченевших рук Матюшкина.

Я не спешил ничего объяснять, стоял над поверженным телом, опираясь на трость, и холодно смотрел на замерших в первобытном ужасе вельмож.

Пусть их мозг сейчас закипит. Пусть попытаются осознать произошедшее. Пусть ищут скрытые смыслы, тайные заговоры и политические мотивы там, где их нет. Они не найдут ответов, и от этого растеряются еще больше. Кто готов к неожиданностям — тот вооружен. Но как, черт возьми, защититься от безумия, которое на самом деле является холодным, математически просчитанным ходом?

Шахматная доска перевернута. Теперь играем по моим правилам.

Прямо сейчас в этом зале никто, кроме меня, не понимал вообще ничего. Их картины мира с треском рушились.

— Князь Дмитрий Михайлович Голицын, — мой голос разрезал тишину, как скальпель. Я вперил взгляд в старого интригана. — А не желаешь ли и ты выйти ко мне… вот как этот сэр?

Я замер, превратившись в слух и зрение. Мой внутренний сканер работал на пределе. Князь Долгоруков вздрогнул и покосился на своего престарелого подельника с немым ужасом: что тот будет делать? Шагнет, чтобы быть битым при всех? Упадет в ноги?

Михаил Михайлович Голицын, фельдмаршал, так же присутствующий здесь, дернулся всем корпусом. В его глазах полыхнула ярость от того, как унижают главу его рода. Да, русское дворянство уже начало осознавать свою силу. До екатерининского «Манифеста о вольности» еще десятилетия, но эти люди — представители древних боярских родов. Копни их родословные, и они окажутся по знатности вровень, а то и выше спорных Романовых. Гедыминовичи Голицыны осознавали себя старшими даже царей, но молчали, конечно.

У ног тихо застонал приходящий в себя англичанин.

— Сука, — процедил я сквозь зубы и, не глядя, с оттягом пнул Кардигана тяжелым, окованным металлом носком ботфорта под ребра.

В повисшей тишине отчетливо, тошнотворно хрустнула кость. Посланник булькнул и снова отключился.

— Первое, — я чеканил слова, глядя поверх голов. — Повелеваю: с сего дня прекратить любые сношения с английской Ост-Индской компанией. Все аглицкие корабли в наших портах немедленно арестовать и досмотреть с пристрастием на предмет связи с оной компанией! Пока я не получу предложений, извинений и свою виру, не бывать более торговле.

Я не такой уж и не понятливый, чтобы разрушить торговые отношения с Англией. Вот только мы им сейчас нужны больше, чем они нам. Англичане даже железо с медью покупают у нас, не говоря уже о пеньке, зерне и многом другом. Так что приползут. А России нужно срочно пересматривать торговлю с иноземцами. А то получается, что в одну калитку. Они торговать у нас могут, а мы торговое представительство в Англии открыть нет.

Еще я бросил эту абсурдную, сумасбродную бомбу с англичанином намеренно и по другой причине. До того, как соизволил объяснить причину жестокого избиения неприкосновенного дипломата. Мне нужна была их реакция на чистый управленческий шок.

Я скользил взглядом по лицам. Кто скривился? Кто побледнел? На тех — особый прицел. Но еще внимательнее я смотрел на тех, кто сохранил идеальный «покерфейс». Демонстрировать абсолютное безразличие, когда на твоих глазах император ломает ребра послу и рушит международную торговлю — невозможно. Если человек спокоен, значит, он играет в свою, куда более страшную игру. И как бы он не был опаснее любого, кто фонтанирует эмоциями.

— Сэр Кардиган, — наконец бросил я кость изнывающей от ужаса аудитории. — Он состоял в тайном сговоре с Матроной Балк, в девичестве Монс. Они вдвоем совершили попытку отравить меня ядом.

Зал дружно, со свистом втянул воздух. Хоть понятно было, за что прилетело англичанину.

— Посему повелеваю! — рявкнул я, нависая над столом. — Лишить всё семейство Монсов всех чинов и званий! Всё их движимое и недвижимое имущество, все до последней полушки — изъять в государеву казну. А само блудливое семейство — с глаз моих долой. В кандалы — и в самый дальний сибирский острог! Матрону уже везут, иных после.

Вельможи молчали, вжав головы в плечи. Вряд ли кто-то из этих напуганных заговорщиков, идя сюда, предполагал, что я с порога начну с масштабных репрессий. Впрочем, разве безжалостная зачистка предателей — это репрессии? Это санация предприятия. Любой кризис-менеджер сперва очищает предприятие от ржавчины, зачищает, а уже потом начинается полировка и все нужное для блеска и прочности.

— Саму Матрону на дыбу не вздерну и головы не отрублю лишь потому, что баба, — брезгливо добавил я. А затем медленно, словно поворачивая орудийную башню, обвел зал тяжелым взглядом. — Но вы не бабы. Вас и на дыбу и на кол!

Я смотрел на всех, но мой прицел намертво зафиксировался на троице: старый князь Голицын, сидящий по правую руку от него князь Долгоруков и замерший чуть позади Юсупов. Вот они. Ядро оппозиции. Те, кто сегодня ночью решил меня закопать.

Я шагнул к ним ближе. Оперся на трость.

— А теперь слушайте меня внимательно, — мой голос упал до змеиного шипения, которое в абсолютной тишине должно было пробирать до костей. — Если кто еще удумал против меня чего дурное… Покайтесь. Придите ко мне сами, пока за вами не пришли мои гвардейцы. Но знайте: индульгенция стоит дорого. Прощение за измену государю я оценю ровно в один миллион рублей серебром. С каждого рода. И кто умыслил крамолу, те этот миллион имают.

Я не отрывал взгляда от побледневшей троицы. Их глаза расширились от чудовищной, немыслимой суммы.

В моей голове калькулятор уже хладнокровно плюсовал эти гипотетические миллионы к тем огромным активам, что прямо сейчас выбивали из Меншикова и Толстого. Казна наполнится так, как Петру и не снилось. Вот и капитал получится для нового, существенного, на новой основе, рывка.

А еще прямо сейчас, на глазах у всех, я виртуозно подставлял Андрея Ивановича Остермана, заставляя заговорщиков думать, что именно он сдал их с потрохами. Как раз его нет, считает прибыли от конфиската. И это еще больше вызывает подозрений, кто именно проболтался. Ну если они поняли, что я знаю о заговоре.

Когда два тигра дерутся в долине, умная обезьяна сидит на горе и ждет. Я не собирался быть обезьяной. Я был тем, кто запер этих тигров в клетке, облил бензином и теперь небрежно чиркал спичкой. Еще не решил, поджигать ли, но уже все готово к аутодафе — сожжению.

Разделяй и властвуй. Стравливай своих потенциальных врагов и меньше получишь реальных.

— А ежели кто с повинной не придет… — я выдержал ледяную паузу, позволив им заглянуть в бездну. — То искоренять буду с семенем! Всё имущество — в казну. Дети, жены, родственники — все в кандалы пойдут. И коли уж я был спасен самой Пресвятой Богородицей и оставлен царствовать в богоспасаемом отечестве нашем, то, поверьте, я вымолю у Всевышнего имена тех, кто посмел на Помазанника Божьего пасть свою грязную разинуть!