Денис Старый – Аудит империи (страница 41)

Но самое циничное в этой ситуации заключалось в другом. Я смотрел на дрожащего от возбуждения Остермана и прекрасно понимал уровень коррупции, пропитавшей здешнюю элиту. 14 миллионов — это была сумма, которая в итоге дошла до бумаги. Зная честность тех ревизоров, которые сейчас потрошили дворцы Меншикова, я мог с уверенностью сказать: это в лучшем случае две трети от реальных богатств. Остальное прямо сейчас оседало в их собственных бездонных карманах.

Работы мне предстояло — непочатый край.

— И деньги эти… — я запнулся на мгновение, чувствуя, как слова с трудом сходят с языка, — загрузить сюда, в Зимний дворец. В глубокие подвалы. Надежную охрану я организую лично, подберу людей, которым верю.

Я отдавал этот приказ, а самого аж коробило от того, какую первобытную, дремучую ерунду я сейчас озвучиваю. Как Кощей над златом! Деньги должны работать. Это аксиома, базовый закон экономики, спорить с которым глупо и преступно. Кровь должна бежать по венам государства, а не застаиваться в тромбах. А если они должны работать, то какого черта я собираюсь их запереть в подвале, да еще и под тройной замок?

Я резко повернулся к вице-канцлеру.

— Остерман! А найди-ка ты мне… толковых химиков. И лучших бумажных дел мастеров. Да таких, чтобы смогли сделать бумагу, которую ни один умелец подделать не сможет.

Андрей Иванович удивленно вскинул брови, но промолчал, превратившись в слух.

Безусловно, просто так взять и с наскока выпустить в России бумажные деньги — ассигнации — было самоубийством. Доверия к бумажкам у народа нет. Но я должен был начать подготовку к этому шагу. Нужно было оценить возможности наших мануфактур. Ведь если выпустить плохо защищенные банкноты, то завтра в каждой питерской подворотне умельцы нарисуют их так, что они будут выглядеть лучше государственных. Водяные знаки, филиграни — эти технологии в Европе уже известны. Нам нужно придумать свои секретные составы чернил и вплетения нитей…

И вот тогда, когда бумажные деньги будут обеспечены золотым стандартом, физическое золото действительно должно лежать в надежной крепости.

В голове начал вырисовываться грандиозный, поистине макиавеллиевский план. Что, если взять, к примеру, неприступный Шлиссельбург? Загрузить его казематы под завязку изъятым золотом, серебром в слитках и драгоценной утварью. А потом… распустить по всем европейским столицам, через тех же послов, аккуратные слухи. Дескать, в русской твердыне скоплено столько золота, что Романовы могут при желании скупить весь мир на корню. Что русские кредитоспособны настолько, что могут обвалить любую биржу в Европе. А значит…

Я невольно усмехнулся своим крамольным мыслям. Если бы кто-то задумал провернуть подобную финансовую аферу против России, я бы собственноручно вздернул его на рее. Но выстроить грандиозную махинацию против заносчивой Европы? Выкачать из них реальные технологии, товары и серебро под гарантии «Шлиссельбургского Форта Нокс»? Это уже не преступление. Это геополитика.

Тем более, мне уже докладывали, что пресловутой Ост-Индской компании в России, по сути, ловить нечего. Наши торговые отношения с англичанами изрядно охладели, шла тихая, изматывающая таможенная война. Но я был уверен: бритты, как нация торгашей, рано или поздно спохватятся. Жадность перевесит гордость, и они прибегут выкупать преференции, звеня фунтами.

— Продолжай изымать, Андрей Иванович, и у Меншикова и у Толстого и у Монсов, — холодным тоном приказал я Остерману, возвращаясь в реальность. — И знаешь что? Привлекайте к обыскам самого Меншикова.

Остерман даже рот приоткрыл от такого цинизма.

— Светлейшего? К обыскам?

— Именно. Он — вор исторического масштаба. А значит, как никто другой, прекрасно знает, где и как другие прячут. Пустите его по следу, как ищейку. Не только его дворцы и караваны досмотреть. Ищите векселя. У меня есть стойкое подозрение, что у цесарцев, в венских банках, лежат преотличные тайные вклады от нашего хитроумного графа Толстого. Найти и вернуть в казну. Ступай и делом займись.

Остерман отвесил низкий поклон и, словно помолодев на десять лет от предвкушения большой игры, бесшумно выскользнул из кабинета.

От автора:

20:30

Глава 21

Петербург.

31 января 1725 года.

Тяжелые створки дверей распахнулись, и я, чеканя шаг, стуча тяжелой тростью о паркет, как отсчитывает удары сердца метроном, вошел в малую трапезную.

Есть не хотелось абсолютно. Я плотно позавтракал утром, потом перехватил в обед. А после тяжелой болезни мой желудок настолько сжался, что теперь не требовал обжорства. Достаточно было клюнуть пищи, словно воробушку, чтобы почувствовать сытость. Грузное тело прежнего императора, привыкшее к ведрам вина и жареным лебедям, теперь подчинялось моей прагматичной, современной диете.

Но я собрал здесь свою так называемую семью вовсе не для того, чтобы набивать утробу. Настал момент истины. Нужно было раздать всем сестрам по серьгам. Жестко и окончательно определить будущее каждого, в ком течет моя кровь. Ну, и решить судьбу Катьки.

Этот раздел работы над ошибками, как бы не самый тяжелый и эмоциональный. Но если Петр не построил правильные, пусть и нейтральные, отношения в своей собственной семье, то что замахиваться на порядок в великой державе?

При моем появлении в зале тревожно зашелестели тяжелые шелка платьев. Три молодые девушки, один щуплый мальчишка и одна грузная, некогда роскошная, а теперь просто огромная баба поспешно поднялись из-за своих резных стульев и низко поклонились. Каждый излучал тревогу и атмосфера была наэлектризована.

Мой цепкий взгляд управленца сразу выхватил главное: как поведет себя юный Петр Алексеевич, мой внук при появлении императора. Мальчишка склонил голову последним из всех присутствующих. В этом читалась упрямая, дурная гордыня ущемленного наследника. Но главное — он сделал это. Значит, парнишка не настолько скуден умом, как о нем шепчутся. Инстинкт самосохранения работает, он прекрасно понимает, как теперь нужно вести себя со мной, чтобы не потерять голову.

В гробовой тишине я прошел во главу стола и тяжело опустился в кресло.

Слуга, одетый в строгий, зауженный европейский камзол, из-за которого его впору было назвать ливрейным лакеем, с трясущимися руками шагнул ко мне и принялся наливать в кубок густое, темно-рубиновое вино. Я коротким, властным жестом остановил его, когда дно едва скрылось. Пара глотков хорошего красного для сосудов мне не повредит, но всё, что больше — это уже пьянка, затуманивающая разум.

Тот же слуга, привыкший к старым порядкам, суетливо потянулся к графину с мутной, резко пахнущей сивушными маслами жидкостью, намереваясь плеснуть мне грамм сто хлебной водки. Мой взгляд, брошенный на его руку, заставил лакея оледенеть от ужаса и отшатнуться к стене.

— Более хлебного вина на столе быть не должно, — грозно сказал я.

А после в трапезной вновь повисла тяжелая, душная, почти осязаемая тишина.

Я сидел молча. Грозными, потемневшими очами, неспешно, словно прицеливаясь, рассматривал каждого из присутствующих. Я демонстративно делал вид, что в упор не замечаю сидящую на противоположном конце длинного стола Екатерину Алексеевну. Пусть попотеет под слоем своих французских белил. С ней разговор будет еще и отдельный.

— Не для того я повелел вам всем явиться этим вечером ко мне, — мой голос прозвучал тихо, но в этой звенящей тишине он ударил по ушам, словно корабельный колокол, — чтобы любезностями вас осыпать и грехи прощать.

Я выдержал театральную, леденящую кровь паузу и, наконец, перевел тяжелый взгляд прямо на жену.

— Катерина. После всего, что произошло… ты более не можешь быть моей женой.

Она дернулась, словно от удара плетью.

— Или, быть может, мне следует прямо здесь, при детях, напомнить во всех подробностях о твоих преступлениях? — брезгливо бросил я. — И что ты извести хотела меня и не только…

Я посмотрел на Петра. Да… теперь я знаю, что в деле с Алексеем Петровичем, сыном моим, не обошлось без Катьки. Она… гнида. Но я категорически не хочу больше шатать семью, или то, что ею кажется. Императорская семья — это такой институт, что расшатывая его, шатается и Россия. Так что Катьку… глаза мои чтобы ее не видели. Но и убивать не стану.

С остальными всё было более-менее ясно, предварительные разговоры уже состоялись. Но мои две дочери, Анна и Елизавета, сидевшие сейчас бледные как полотно, должны были своими ушами услышать этот приговор. Услышать разговор родителей, чтобы в будущем не плодить никаких иллюзий и недомолвок. Они должны были безоговорочно принять мое решение.

Мне предстояло выстроить для общества иллюзию правильной семьи. Как человек из XXI века, я прекрасно понимал: пришить землю к воде, заставить этих ненавидящих друг друга людей искренне любить меня — невозможно. Но это понимал Я.

А мой народ должен видеть совершенно иную картину. Империя нуждалась в стабильности. Мои верноподданные в своем жизненном укладе должны были резко откатиться в сторону традиционных ценностей. Я собирался каленым железом выжечь всю эту придворную похабщину, бесконечные любовные интриги, неприкрытые измены и откровенное блядство, которые уже начали разъедать высший свет, как раковая опухоль наступающего галантного века.