Денис Старый – Аудит империи (страница 34)
И там сменили ровным счетом всех. Привезли смену из Петергофа, кого-то приняли на работу из тех, кто искал место и был готов кормить императора. Плохо, что среди всех кухонных служащих треть иностранцев. Пора бы уже во всем своих, русских, специалистов иметь.
В моей прошлой жизни я терпеть не мог употреблять пищу за рабочим столом. Это признак плохого тайм-менеджмента. Но здесь… у царей, как говорится в одном старом фильме, рабочий график ненормированный. Кабинет стал моей операционной, моей столовой и моей крепостью. Я и спящим работаю, и когда ковырялся бы в неположенных местах, тоже своего рода уже работа.
Очередная ложка устремилась в рот и пока я жевал, стал сверять два документа, которые просто обязаны были «бить цифрой», но они били, лишь не так, как нужно, все по голове.
— Да ну нахрен! — мой хриплый голос возмущения разорвал тишину комнаты.
Я в сердцах швырнул гусиное перо на стол. Оно лязгнуло о край бронзовой чернильницы, разбрызгав черные капли по полированному дереву. Я усилием воли заставил себя не смести к чертовой матери эти стопки бумаг на пол.
Передо мной лежали отчеты. Точнее, то убожество, которое местные управленцы называли отчетами. Бумаги из Берг-коллегии, выписки из Коммерц-коллегии, гроссбухи из Адмиралтейства. Тонны хрустящей бумаги, пахнущей пылью, сургучом и дешевым песком, которым присыпали чернила.
Я, как опытный кризис-менеджер, привык искать в документах систему. Отклонение в двести-триста рублей (хотя для XVIII века это стоимость небольшой деревни с крепостными) я бы понял. Усушка, утруска, банальное воровство на местах или отсутстивие системного образования.
Но когда в двух смежных документах, изъятых у Адмиралтейской и Коммерц-коллегии за один и тот же период, цифры на содержание флота расходятся на тридцать… на сорок тысяч рублей⁈ Это не утруска. Это катастрофа. Сорок тысяч — это несколько линейных кораблей, испарившихся в воздухе!
Обычно моя интуиция позволяла быстро нащупать «дно» — базовый квартальный отчет, от которого можно оттолкнуться и распутать клубок. Но здесь не было дна. Здесь была черная дыра. И если бы я в нее прокричал, то это от пустоты и глубины разносилось еще очень долго.
То, что лежало передо мной, в мое время назвали бы эталонным очковтирательством. В какой-то момент я даже восхитился: неужели против меня играет гений? Теневой бухгалтер-виртуоз, чья цель — парализовать разум любого ревизора? Если так, я бы душу дьяволу продал, чтобы завербовать этого мерзавца к себе в финансовый блок!
Но, вглядываясь в кривые строчки и пляшущие столбцы цифр, я начал понимать страшную, обезоруживающую правду.
Там, где современный аудитор ищет хитроумный заговор, часто кроется обыкновенная, дремучая человеческая глупость. Глупость, помноженная на тотальную бесконтрольность и жадность. Они даже не пытались сводить баланс. Они просто писали цифры от балды, зная, что старый Петр ненавидит копаться в бухгалтерии, предпочитая махать дубинкой.
Я закрыл глаза. Вдохнул запах горящего дерева. Медленно, со свистом выдохнул сквозь зубы. Истерикой делу не поможешь.
Моя рука снова потянулась к столу. Я отодвинул в сторону две предыдущие бумажные простыни, изгаженные моими попытками свести дебет с кредитом. Взял чистый, плотный лист голландской бумаги. Схватил новое перо.
— Хоть бы карандаши с ластиками были… Так и бумаги не напасешься, — бурчал я.
А есть стерки? А карандаши? Они быть должны, по идее. Нужно поинтересоваться и быстрее.
Никаких старых схем выдумывать не нужно. Я создам свою матрицу. Прямо сейчас, при свете свечей, я расчерчу им первую в истории этой страны нормальную сводную таблицу. И каждый из присутствующих сегодня на «совете директоров» умоется кровью, или сделает, когда я попрошу его заполнить пустые графы.
— Посмотрим, как вы запоете, господа президенты коллегий. Посмотрим, — злорадно сказал я.
Вот и пусть поставят свои цифры, рядом другие, каждый распишется внизу и потом будет куда, как тех щенков обгадившихся, тыкать мордой.
Стал дальше рассматривать документы, чтобы не ошибиться, не ввести ненужные колонки в таблице, ну и чего-то важного не упустить.
— Ага… Попался, шотландский хрен…
Я хищно оскалился, ткнув острием гусиного пера в плотный лист. Спустя полчаса мозгового штурма я всё-таки вычленил хотя бы одну причину этой тотальной финансовой шизофрении.
— Вице-адмирал Томас Гордон, — пробормотал я вслух, сводя данные из двух разных амбарных книг. — Подписал бумагу, что принял из казны деньги. А дальше… дальше обрыв. Никаких расписок о передаче средств подрядчикам. Зато в другом отчете, вскользь, указано, что на эти деньги на фрегаты закуплена отличная голландская парусина и обновлен такелаж.
— Голландская, мля… Своей разве нет? И канаты… пеньку же продаем и голландцам и англичанам, а у них покупаем канаты, к тому, что и свои делаем, — бормотал я себе под нос.
Тут же, относительно быстро, накидал суммы, которые государство потеряло только на оснащении трех фрегатов иностранными морскими материалами.
— Семьсот семь рублей, — сказал я после нехитрых подсчетов.
Для императора, казалась такая сумма и вовсе не должна быть видна. Но это же один из сотен эпизодов. А если тысяча таких вот несоответствий? Семьсот тысяч выходит? Вот это уже очень… слишком важно.
Я откинулся на спинку кресла, массируя виски. Фантастические дебилы. И никакого злого гения здесь не было. Просто эти люди органически не умеют работать с документами! Они до сих пор живут понятиями боярской думы. Решили, что если есть личная, устная договоренность между президентом Адмиралтейств-коллегии Апраксиным и этим Гордоном, то бумаги — это так, формальность. Ударили по рукам, купили канаты, а в казне образовалась документальная дыра размером с линкор.
— Надо всё начинать с нуля, — глухо констатировал я, глядя, как моя очередная, третья по счету аналитическая сводная таблица рассыпается в прах.
Я, человек, который мог свести дебет с кредитом в запутанных офшорных схемах, пасовал перед убойной простотой петровского делопроизводства. В этой системе не было логики. Значит, систему нужно снести до фундамента.
Как же правильно я сделал, что еще позавчера разослал жесткие циркуляры всем губернаторам. Пятьдесят пунктов. Полная инвентаризация губерний. И заполнить обязаны всё, до последней запятой. Думаю, через недельку-другую спущу с цепи Ревизионную службу. Пусть эти аудиторы в камзолах, под страхом не просто увольнения, а каторги с вырыванием ноздрей, проверят каждую цифру, что пришлют с мест.
Но Адмиралтейство… Флот. Это дело принципа. Здесь я сам доведу дело до развязки.
Я обвел тяжелым взглядом разложенные на столе кипы бумаг. Я вызову сюда каждого. Каждого интенданта, капитана и крючкотвора, чья подпись стоит под этими филькиными грамотами. Буду допрашивать лично, ломая их привычку решать государственные дела по-братски. Наш флот станет первым ведомством империи, где будет внедрена идеальная, опережающая это дикое время нормативно-правовая и финансовая база.
Вызов брошен. И кто мой главный противник? Не шведы, не англичане. Мой враг — великая русская система: смесь головотяпства, кумовства и вороватости. Ну ничего. Я патриот, я готов и в такой грязи ковыряться, только бы показать, что и мы, русские, не лыком шиты и не лаптями щи хлебаем. Что можем быть передовой державой и в делопроизводстве. Я выжгу эту гниль так, что в Россию европейские бюрократы будут ездить на стажировку.
— Бам!!!
Массивные напольные часы в углу кабинета ударили так, что у меня в черепе лопнула невидимая струна. Медный, вибрирующий звон прокатился по комнате, отдаваясь тупой пульсирующей болью в затылке.
Я поморщился, едва не выронив перо. Когда я потребовал поставить в кабинет часы, чтобы контролировать тайминг, кто-то из придворных услужливо притащил именно эти. И я готов был поспорить на что угодно: этот сукин сын сейчас ехидно улыбается в коридоре. Часы у государя есть? Есть. А то, что они отбивают каждый час с громкостью царь-пушки, сводя с ума и без того больного человека с расшатанными нервами — так извините, механизма!
Едва медный гул начал затихать, в массивные двери робко, но настойчиво поскреблись. Видимо, ждали именно этого боя часов, как сигнала.
— Войди! — рявкнул я, раздраженно сдвигая бумаги.
Двери распахнулись. В кабинет, тяжело ступая и распространяя вокруг себя густой, сивушный дух перегара, ввалился человек.
Я замер. Память реципиента — оригинального Петра — мгновенно подкинула досье. Павел Иванович Ягужинский. Генерал-прокурор Сената. «Око государево». Человек, который должен был быть моим главным карающим мечом в наведении порядка. Должен…
Но то, в каком виде это «око» предстало передо мной сейчас, вызвало у меня лишь приступ слепой, удушливой ярости.
— Это что за свиноподобное чучело? — прорычал я, медленно поднимаясь и опираясь обеими руками на столешницу.
Ягужинский выглядел так, словно только что вернулся с выездного семинара китайских пчеловодов, где выступал в роли главного экспоната. Лицо опухло до неузнаваемости, приобретя синюшно-багровый оттенок. Глаза превратились в две узкие, заплывшие щелочки, в которых плескался животный страх вперемешку с тяжелым похмельем. Камзол был помят, шейный платок сбился набок. Отдельной жизнью жил парик, державшийся не понять на чем, на самой макушке, сползая с головы.