Денис Старый – Аудит империи (страница 35)

Ягужинский попытался вытянуться во фрунт, но его качнуло.

— Сколько дней пил? — процедил я, чеканя каждое слово так, что они падали на паркет тяжелее, чем удары этих проклятых часов.

Спрашивать, почему генерал-прокурор Сената не явился по моему первому требованию, было бессмысленно. Причина, как говорится, была налицо. Точнее, на опухшей, синюшной физиономии.

Из своей прошлой жизни, из обрывков исторических книг я прекрасно помнил — да и как забыть такие пикантные детали? — что Павел Ягужинский был тем еще алкашом. Нет, тягаться в объемах выпитого со старым Петром он, конечно, не мог. Но, по всей видимости, искренне брал пример со своего монарха и стремился соответствовать.

Вот только интересно: готов ли этот пропитой «орел» брать пример с нынешнего монарха? С того, кто жестко отказывается от алкоголя, презирает попойки и планирует прикрыть к чертовой матери все эти «ассамблеи», разлагающие дисциплину и превращающие элиту в стадо блеющих свиней? Не приемы, конечно, но вакханалию с релизиозным подтекстом и откровенным блудом, точно.

— Да как услышал я… — заскрипел Ягужинский. Голос его надтреснуто сипел, словно генерал-прокурора только что достали из сырого гроба. Он прижал пухлую руку к груди, преданно пуча слезящиеся глазки: — Как услышал я, Ваше Императорское Величество, как кричите вы в ночи, как больно вам… так и не смог выдержать муки этой внутри себя! Прошу простить меня, государь! Но уж так люблю тебя, так страшусь потерять, что не совладал с собой… горем залил…

— Пьянице только повод дай, — холодно, без единой эмоции отрезал я.

Пафосная, слезливая тирада разбилась о мой тон, как стеклянный кубок о каменный пол.

На Ягужинского у меня были огромные планы. В моей шахматной партии он должен был стать той самой «третьей силой», цепным псом, который будет смотреть за происходящим в Сенате и вокруг трона. Оставить контроль над ситуацией исключительно на откуп Остерману с его интригами или Тайной канцелярии — я просто не мог. Тем более, у меня крепло четкое убеждение: эти двое в любой момент могут начать мутить воду уже против меня лично. Мне нужен был противовес. И этот противовес сейчас едва держался на ногах. Свой вес на чуть удерживает.

Я перевел тяжелый взгляд за спину Ягужинского.

— Генерал, — негромко обратился я к Михаилу Матюшкину. Командир гвардейцев стоял в дверном проеме, напряженный как струна, и поедал меня глазами, ожидая приказа. — Вот это чудо — отправить в одну из дальних комнат. Приставить к дверям караул. Чтобы ни шагу за порог и чтобы ни капли вина, даже если будет умолять.

Матюшкин коротко кивнул.

— Как проспится — давать обильно воду. Накормить горячим куриным взваром. Привести в человеческий вид, а к полудню — доставить ко мне в кабинет. Головой за него отвечаешь.

— Ваше Императорское… ик! — попробовал было возмутиться или поблагодарить Ягужинский, пошатнувшись вперед.

Но я лишь брезгливо мотнул рукой в сторону двери. Генерал Матюшкин, не церемонясь, подхватил грузное тело обер-прокурора под мышку и поволок в коридор. Двери закрылись. Воздух в кабинете, казалось, стал чище.

Может, к полудню этот свинтус хоть немного оклемается. Именно тогда ко мне должны будут явиться сенаторы и все ключевые люди империи. Собрание акционеров, черт бы их побрал.

Я с тяжелым вздохом вновь опустил взгляд на разложенные бумаги. Взгляд зацепился за знакомую фамилию в финансовых сводках. Граф Иван Алексеевич Мусин-Пушкин. Президент Штатс-контор-коллегии. Государственный казначей. Человек, который выдавал деньги на все эти сомнительные проекты.

Ирония ситуации заключалась в том, что Мусин-Пушкин был в числе тех, кто в 1718 году поставил свою подпись под смертным приговором царевичу Алексею. И именно за это (а заодно и за казнокрадство) я, едва очнувшись в этом теле, приказал его арестовать. Мне об этом доложили еще вчера: казначей сидит в камере.

Я горько усмехнулся, потирая пульсирующие виски. Отличный ход, ничего не скажешь. Главный бухгалтер империи в темнице ждет палача. Значит, вызывать его сюда и спрашивать, откуда взялись эти цифры, кому и почему он выдавал средства — бесполезно. В его бумагах сейчас сам черт ногу сломит, а под пытками он признается хоть в финансировании марсианской экспедиции, но баланс мне не сведет.

Придется разгребать эти Авгиевы конюшни самому. Каждую гребаную цифру.

Матюшкин сдал обер-прокурора на руки гвардейцам, приказав отволочь его в одну из дальних, глухих комнат Зимнего дворца, а сам бесшумно вернулся в мой кабинет.

— Говори! — жестко потребовал я, глядя на вытянувшегося во фрунт генерала.

— Ваше Императорское Величество, — отчеканил Матюшкин. — У въезда в Зимний стоят первые сани с добром от светлейшего князя Меншикова. Свозят и золото и бумаги. Там же челяди много топчется, из тех, что близки к Петру Андреевичу Толстому. У них свои обозы, что пригнали сюда еще вчера. Все на морозе мерзнут, ждут вашей воли. Тама и детишки есть.

— За Ушаковым послали? — перебил я, пропуская информацию о взятках Алексашки мимо ушей. Сейчас меня интересовала Тайная канцелярия.

— Так точно. Но прибыл нарочный от него. Сообщил, что Андрей Иванович Ушаков скоро явится сам. Он… — генерал запнулся, отведя взгляд. — Он застрял, государь. Брал при попытке бегства в Швецию Петра Толстого. А после и прислал сюда все те обозы, что были с загубленным Толстым.

Я медленно привстал из-за стола. Обошел его, тяжело опираясь левой рукой на полированную столешницу. Замер, чувствуя, как холодный сквозняк тянет по ногам.

— В Швецию Толстой бежал? — тихо переспросил я. — Не ты первый мне это говоришь.

Задумался. Стоит ли мне считать старого лиса Толстого таким непроходимым кретином, что он вдруг решил метнуться к откровенным врагам? К шведам, у которых после Северной войны к России и лично к Петру такая ненависть, что более злого места для эмиграции не сыскать во всем мире? Да я был на двести процентов уверен: если бы опальный глава Тайной канцелярии решил бежать, Стокгольм он выбрал бы в самую последнюю очередь. Скорее в Китай бы подался или в Османскую империю! Но вероятнее всего в Священную Римскую империю. У него там должны быть связи.

Значит, Ушаков лжет. Он усиливает эффект преступлений Толстого. Для чего?

— Как Толстой был убит, знаешь? — мой голос прозвучал как лязг затвора.

Матюшкин сглотнул.

— Нарочный сказал… оказал вооруженное сопротивление при аресте. Зарублен.

Я прикрыл глаза. Я приказывал взять Толстого живым! Именно об этом шла речь. Мне нужен был этот старый интриган в цепях, чтобы выпотрошить из него все схемы заговора. А теперь он мертв. И оказал сопротивление?

Какая дешевая, несусветная чушь! Неужели у шестидесятилетнего Петра Толстого в рукаве была спрятана целая армия, или хотя бы рота отборных головорезов, чтобы он рассчитывал на успех в бою с гвардией Ушакова? Нет. Ушаков просто ликвидировал своего начальника, чтобы спрятать концы в воду и самому занять место главного инквизитора империи.

— Генерал, — я поднял на Матюшкина тяжелый, ледяной взгляд. — Отправь полуроту солдат. Найдите Ушакова. И приволоките его ко мне за шкирку. Как нашкодившего кота. Оружие отобрать прилюдно.

В глазах фанатично преданного Матюшкина мелькнуло сомнение. На секунду, не больше, но я заметил. И это было правильно. Арестовывать и тащить силой фактически нового главу госбезопасности — шаг рискованный. Но мне именно сейчас нужно держать ухо востро и стравливать этих цепных псов между собой.

Пусть Ушаков озлобится на гвардию и лично на Матюшкина, чьи люди будут бесцеремонно заламывать ему руки. Мне не нужен самостоятельный волкодав, решающий, кому жить, а кому умирать. Империи, а точнее мне — ее генеральному директору — нужен слепой исполнитель моей воли.

— Исполнять! — рыкнул я. Генерал испарился.

Я потер лицо руками и, прихрамывая, вышел из кабинета в небольшой холл. И тут же остановился.

Прямо передо мной, в полумраке коридора, стояли вице-канцлер Остерман и мой новый фаворит Бестужев. Они толкались плечами, шипя друг на друга, словно портовые шлюхи, обозленно споря о том, чья очередь первой заходить в кабинет к императору.

— Оба ко мне! — рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах задрожал.

Я развернулся и захромал обратно. Они ввалились следом. Замерли передо мной плечом к плечу, переминаясь с ноги на ногу, словно нашкодившие школьники в кабинете директора.

— Андрей Иванович, — я впился взглядом в бледное, невыразительное лицо Остермана. — Почему тебя не было вчера ночью? Подагра замучила? Или ты решил, что уже состарился и предпочитаешь спать, пока вокруг трона режут глотки? Как продвигается дело, которое я доверил тебе?

Мой голос давил, расплющивая его волю. Остерман нервно сглотнул, скосив глаза на Бестужева.

— Есть тайна превеликая, Ваше Величество, — вкрадчиво зашептал вице-канцлер. — Которую я жажду поведать тебе. Но… наедине.

Я перевел взгляд на Бестужева.

— Алексей Петрович. Выйди.

Бестужев побледнел, сделал несколько шагов назад, не смея повернуться ко мне спиной, и скрылся за дверью, плотно притворив створку.

— Говори!

Глава 18

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года

Остерман сказал, так сказал… Что? Боятся Петра? Головы, мол, рубил налево и направо. Да, я это знаю, что рубил и даже порой самолично, как во время доследования в деле Стрелецкого бунта 1698 года. Однако, как я посмотрю, к концу правления Великого, взросла поросль вельмож, которые не так чтобы и тряслись от одного взгляда монарха. Иначе как это понимать, что меня горстка вельможных аристократов задумала убить?