Денис Старый – Аудит империи (страница 33)

Остерман явно растерялся и был не в своей тарелке. Обычно подобных промахов этот гениальный кукловод не допускал: Остерман каждый свой шаг просчитывал на десять ходов вперед. Он вообще не собирался сюда приходить. Но стоило ему выйти засветло из Зимнего дворца, как его карету жестко, без лишних слов перегородили вооруженные верховые люди Долгорукова. По сути, вице-канцлера доставили на эту встречу под конвоем. И теперь ему нужно было срочно доказать свою полезность, чтобы не выйти отсюда с перерезанным горлом.

— Рассказывай, Андрей Иванович. Не томи, — Долгоруков подался вперед, сцепив на скатерти унизанные перстнями пальцы. — Каких указов нынче потребовал Петр Алексеевич на смертном одре? Чего удумал?

— А может, мы делом займемся, да примем Петра вновь? Может, хватит интриги плести? Государь-то жив! — почти умоляюще проговорил Андрей Иванович Остерман, всё еще стоя у своего стула.

— Принять вновь? Опомнись, немец, — брезгливо уронил князь Дмитрий Михайлович Голицын, холодно разглядывая вице-канцлера, словно неприятное насекомое. Его аристократическое лицо оставалось похожим на непроницаемую посмертную маску. — Государь жив, это верно. Но государь этот одержим бесом самовластия и презрением к древним родам. Если мы сейчас по-рабски склоним головы и распустим наше собрание, то завтра поутру он отдаст нас всех на расправу своему пирожнику Меншикову… Пусть не ему, он тоже на дыбе, но иным безродным псам из Тайной канцелярии. Наша цель неизменна — спасти империю от гибельного произвола. И если для спасения Отечества нужно надеть на монарха крепкую узду Верховного тайного совета, ограничив его власть законом, — мы это сделаем. И ты нам в этом поможешь, Андрей Иванович. Иначе из этого дома ты не выйдешь.

Остерман затравленно огляделся. Выхода не было. И тогда он выдернул чеку.

— Да вот… Спрашивал он меня давеча, — Остерман понизил голос до хриплого шепота, — как отнесутся видные помещики да знатные люди, у которых земли хватает, если… крепостное право в империи отменить. Совсем.

Он бросил эту гранату прямо под ноги присутствующим.

Свирепая тишина повисла над столом. Да лучше бы настоящая пороховая граната разорвалась сейчас в этом зале, разметав хрусталь и баранину, чем то ледяное негодование, что мгновенно вскипело внутри этих людей. Отменить крепостное право⁈ Оторвать крестьян от земли⁈ Император окончательно сошел с ума от горячки! Ибо как еще можно объяснить тот факт, что Петр собрался покуситься на самое священное, на основу основ государства — на право древних родов распоряжаться жизнями и судьбами своих рабов?

Каждый из присутствующих владел чуть ли не целыми губерниями. Алексей Долгоруков и его клан контролировали, почитай, едва ли не треть земель от Москвы до Твери. Юсупов владел столь чудовищными наделами и десятками тысяч душ, что считался одним из богатейших людей в России, уступая в роскоши разве что светлейшему князю Меншикову. Терять всё это, отпускать мужика на волю, разрушать вековой уклад они не собирались ни при каких обстоятельствах.

— Да кто же ему в этом безумии помощником будет, если мы все разом откажемся это исполнять⁈ — взорвался граф Толстой, побледнев от бешенства. — Как можно крестьян освободить⁈ Это же разорить всю страну в одночасье! Бунт разинский накликать! С ума ли сошел император, или вовсе это уже не Петр Алексеевич, а бес в него вселился⁈

— Постойте, господа! Государь прямо не собирался отменять крепостничество! — испуганно пошел на попятную Остерман, выставляя перед собой сухие ладони. — Он лишь спрашивал меня, как вы к этому можете отнестись… Мысли вслух…

Но его уже никто не слушал. Распаленные крепким вином и животным страхом за свои богатства, вельможи вскочили с мест. Перебивая друг друга, краснея от ярости, они оскорбляли государя самыми последними словами, кляли его на чем свет стоит, вспоминая и его происхождение, и его безумные реформы.

А Остерман, сжавшись на своем стуле, лишь молча водил глазами. Он всё запоминал. Цепкий мозг вице-канцлера мотал на ус каждое сказанное слово, каждую измену, чтобы, вернувшись домой, дословно изложить всё происходящее на бумаге в тайном доносе. Разумеется, деликатно опустив тот факт, что именно он и спровоцировал эту бурю.

Внезапно шум оборвался.

Григорий Дмитриевич Юсупов, словно черная гора, навис над столом. Его лицо потемнело, вены на шее вздулись толстыми канатами.

— Убить! — страшным, низким рыком выплюнул он и сокрушительным ударом кулака вновь впечатал свою ярость в дубовую столешницу.

Слово было сказано. Обратного пути больше не было.

От автора:

Он очнулся в теле психолога элитного лагеря для трудных мажоров. Избалованных сынков ждёт очень плохое лето.

Глава 17

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года.

Тяжелые, окованные медью двери поддались с протяжным, болезненным скрипом. Оставив перепуганную моим неожиданным поведением охрану за порогом, я шагнул в полумрак детских покоев. Здесь пахло жженым воском, сухими травами и тем особым, спертым теплом, какое бывает только в спальнях, где спят дети с расшатанной психикой.

Моя правая рука инстинктивно сжала набалдашник массивной трости. Я старался ступать мягко, перенося вес на здоровую ногу, левая что-то побаливала, чтобы стук дерева о паркет не разорвал тягучую тишину.

Первой я навестил Наталью Алексеевну. Десятилетняя великая княжна лежала на широкой кровати под тяжелым бархатным одеялом. Заметив мое приближение, девочка дернулась и неестественно резко сомкнула веки, старательно отыгрывая спящую красавицу. Я криво усмехнулся в усы. Умная девка. Инстинкт самосохранения в этом змеином гнезде у нее уже выработан на уровне рефлексов: притворись ветошью, когда хищник рядом.

Опираясь на трость, я нависал над ней пару секунд. Дыхание девочки было неровным, подрагивали длинные темные ресницы. «Не бойся, мышка, — мысленно произнес я. — Дед сегодня не в настроении кого-то казнить и завтракать десятилетней внучкой».

Я осторожно протянул руку и едва невесомо погладил ее по гладко зачесанным волосам. Она вздрогнула, но глаз не открыла. Умница.

Это же она уговорила-таки Петрушу, чтобы он меньше высказывал нелицеприятного, а вел себя сдержаннее. Ну и чтобы он принял мою опеку. Возможно, как просто меньшее зло, но принял.

— Простите, ваше величество, — прозвучало вчера из уст Петра Алексеевича, когда я вернулся к внукам.

— И ты прости, Петруша. Нынче все иначе будет, — отвечал я.

Не стал больше беспокоить Наталью, вышел из ее комнаты. А вот в соседней комнате, за плотной портьерой, царил хаос.

Девятилетний Петр Алексеевич, мой полный тезка и последняя, на данный момент, надежда династии, метался по смятым простыням. Светло-русые кудри прилипли к потному лбу. Мальчишка всхлипывал во сне, вздрагивал всем своим хрупким телом и бормотал что-то бессвязное, захлебывающееся.

Тень убитого отца и страх перед безумным дедом крепко держали его за горло даже в царстве Морфея. Сколько же психологических травм скопилось в этом маленьком волчонке? И что с ним будет, если я сдохну завтра, оставив его на растерзание Меншикову и Толстому?

Хотя нет… Толстой убит. И мне еще нужно разобраться в том деле. Слишком много подозрительного.

Я глухо выдохнул, развернулся и захромал прочь. Спать им еще долго. Вчерашние страсти, крики и истерики вымотали детскую нервную систему до дна.

Для меня же сон закончился. Долгие девять часов забытья — непозволительная роскошь для человека, в чьих руках зажато горло целой империи. Но мое разрушенное тело требовало передышки.

И, хвала небесам, сегодня я проснулся без изматывающей, выкручивающей внутренности боли. Почки не горели огнем, причинное место не жгло и это было сродни чуду. Неудобно и неприятно, конечно, что моча выходил через трубку. Но уже как-то и смирился. Не настолько, чтобы считать подобное физическое состояние нормой. Но достаточно, чтобы отринуть временно вопрос здоровья и заниматься делами.

Я смогу выстоять сегодняшний день на ногах. Днем, конечно, придется выкроить час-полтора на дрему, чтобы мотор не заглох, но сейчас мой мозг был пугающе ясен.

Впереди маячило важнейшее мероприятие. Собрание акционеров корпорации «Российская империя». Я, как единственный легитимный учредитель и генеральный директор, обязан был не просто задать новый вектор развития этой прогнившей конторы, но и показать совету директоров, что я жив. Смотреть им в глаза, пока они будут гадать: надолго ли государь оклемался, или это предсмертная вспышка?

Я сидел за массивным дубовым столом в своем кабинете. Январский Петербург за окнами тонул в непроглядной, черной стуже. Завывал ветер, лядяшки, в которые превращался дождь по мере приближения к грешной земле, ударяли в остекленные окна. Внутри же немного пахло костром, а от печной трубы, от изразцов в бело-синих под гжель узорах тянуло теплом и уютом. До рассвета было еще далеко, но в огромном камине уже гудело пламя, отбрасывая на стены рваные тени.

Свет нескольких канделябров выхватывал из полумрака мое лицо и руки. Я механически зачерпывал серебряной ложкой жидкую овсяную кашу с разбухшим изюмом из серебряного же блюдца и отправлял в рот. Строгая диета. Вчера я позволил себе поесть лишь к полуночи, но сегодня кухня сработала на опережение.