Денис Стародубцев – Пепельный. Книга Ⅰ (страница 3)

Это чувство — не моё. Это — боль его души. Но я ощущаю её, как свою. И в ней — ярость. Ледяная и точная.

Потом снова темнота. Боль. И я — снова я. Но уже не прежний. Никогда больше не буду прежним

Я проснулся, сжав кулаки, так, что ногти впились в ладонь до крови. Лицо — мокрое от пота, мышцы — дрожат, как после боя. Это был не просто сон. Это был… приговор, впитанный каждой частичкой моей кожи.

В голове всё ещё звенело: «Ты — без имени». Но это было ложью. Имя есть. Было и будет. Я не дам им так поступить и буду биться за свой род, пока у меня будут силы сделать последний вздох.

Я проснулся задолго до рассвета.

Воздух после ночного мелкого дождя, был сырой, как в склепе. Земля под спиной — твёрдая, сквозь одеяло чувствовались корни окружающих лагерь деревьев, и всё тело ныло, как после многодневного марша. Сухая трава кололась под щекой. Где-то рядом кто-то храпел. Кто-то кашлял, пытаясь не задыхаться. Кто-то всхлипывал — тихо, чтобы не услышали. Никто не спал спокойно. Ни один из нас. Но только я проснулся другим.

Я не помнил всего, что было до этого. Знаю только имя, какие-то фрагменты, фразы. Вкус свежего пепла на губах. Но после сна… после суда… всё стало яснее. Вырисовывалось. Складывалось. Словно тело наконец решило принять меня. Или я — его. Скорее второе, мне уже стало намного понятнее всё вокруг.

Александр Волков. Так его звали. Так теперь зовут и меня. Меня сделали врагом Империи, предателем, изгоем, пеплом на сапогах судей. Продали за что-то, чего я даже не совершал. Может, и совершал. Я ещё не знаю, кем он был, но знаю одно — то, как его ломали, как топтали — точно нельзя просто взять и простить. Ни за что я не поступлю так. Каждый из них заплатит своей кровью.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Сначала — как отголосок где-то далеко. Потом — как пульс моего сердца. Ровный, ритмичный. Не тот, что от страха или усталости. Этот был намного глубже.

Я медленно сел, обхватил колени руками. Тело казалось чужим, но уже не враждебным. Просто… ослабленным. Но внутри — в груди, где у обычного человека сердце, у меня билось нечто иное. Угли разжигались, я становился лучшей версией себя. Более сильной, более смелой. До безстрашия.

Я видел, как горел герб. Как сжигали имя моего рода. Как люди в мантиях решали, кто достоин жить, а кто нет. И видел — в их глазах не было уверенности, они боялись. Они боялись того, что может вернуться им и правильно делали.

Может, они что-то знали. Может, не знали ничего. Но клеймо предателя они выжгли не на теле сами и вот я здесь. Очень сильно сжал свои кулаки, челюсти свело от ярости наполняемой меня в этот момент.

Я не помнил всего, но уже знал главное: мне не обязательно вспоминать, чтобы мстить. У меня было уже достаточно информации для вендетты.

Месть — она не требует памяти. Только цели и немедленных действий.

Кто-то окликнул меня — из тех, с кем мы прибыли в обозе. Я не ответил. Просто встал и посмотрел на дорогу, которая вела вперёд. Как раз в этот момент солнце вылезло из-за склона. Лучи упали на клинки, на лица, на мокрую траву.

Все думали, что я сломлен. Что мы все — сломлены. Но они ошибались. Я только проснулся.

— Чёрт бы побрал эту Империю, — выдохнул кто-то рядом.

А я подумал: поберёт. Я сам позабочусь об этом. Я не стал завтракать с остальными.

Каша в жестяных мисках, дымящийся хлеб с пеплом от костра, слабый травяной отвар — всё это выглядело так, будто предназначалось не людям, а остаткам их. У всех был одинаковый взгляд: полупустой, смирившийся, отрезанный от жизни. Будто кто-то поставил точку, а они просто продолжают дышать по инерции.

А я чувствовал, как внутри что-то гудит. Растёт, расширяется. Злость превращалась в цель, цель — в план, а план — в решимость.

Я подошёл к краю стоянки. Там, где начинался склон. Ниже виднелась дорога, ползущая через равнину. За дорогой — лес. Тёмный. Старый. Молчаливый. Лес, о котором ночью шептались у костра. Кто-то говорил, что в нём живёт проклятие. Кто-то — что бродят отступники, людоеды, тени мёртвых.

Я слушал их тогда — и не чувствовал страха. Только раздражение. Эти суеверия были лишь цепями, в которые они сами себя заковали. Слабые всегда боятся тьмы, а для меня она была сило

— Через этот лес никто не ходит, — сказал водин из парней, тот, что рассказывал про вырезанный род. — А те, кто ходит… не возвращаются.

— А может, не хотят возвращаться, — ответил я. Впервые вслух этим утром.

Он удивился. Посмотрел на меня внимательнее. Что-то промелькнуло в его взгляде — не насмешка, не вызов. Признание. Словно он ждал, когда я заговорю.

— Хочешь свернуть с дороги? — спросил он.

— Я не хочу быть на ладони, — отозвался я. — Если нас снова будут искать, они пойдут по нашему следу. А в лесу — у нас есть шансы остаться незамеченными.

Он выдохнул. Помедлил. Потом кивнул.

— Говоришь, как человек, которому уже нечего терять. Это опасный голос.

— У меня не только голос. У меня теперь есть цель.

Из всей нашей группы со мной пошли только двое.

Первый — парень с разбитыми скулами и хитрющими глазами. Назвался Владом, хотя я не поверил. У таких лиц редко бывают настоящие имена.

Второй — долговязый с заиканием, но с умом. Я заметил, как он наблюдал за мной с первого дня. Остальные — остались. Боятся леса. Или того, что может встретить их в этом лесу.

— Если мы сдохнем, — сказал Влад, — Не вините меня. Я просто… не люблю умирать в ненадёжной компании.

— Сдохнем — значит, так надо, — ответил я. — Но если нет — значит, выберемся еще за свою жизнь, братцы.

Они кивнули. Мы собрали немного воды, засунули в холщовые мешки остатки сухаря и шагнули в тень.

Лес был тих. Даже чересчур. Только собственное дыхание и редкий треск сучьев под ногами. Кроны сомкнулись, как крышка гроба. Солнце почти не пробивалось. Трава — как выжженная, мёртвая. Птиц не слышно совсем.

Я шёл первым. Чувствовал каждый шаг. Каждую ветку, будто они хотели обвиться вокруг моих ног. Пространство дышало чем-то… древним. Зловещим. Но мне это было ближе, чем свет и поле.

Я не доверял миру, где всё ясно. Я знал — зло не в тенях. Оно сейчас на троне и у власти.

Шли часа два. Абсолютно без слов, в полной тишине. Потом раздался хруст.

Я обернулся.

Медведь — огромный, с тёмной шерстью и сломанным ухом — вышел из-за дерева, будто знал, что мы тут. Он не ревел. Просто шёл. Молча. Прямо на нас.

— Не двигайтесь и не говорите ни слова… — прошептал я.

Влад бросился бежать. Это была его фатальная ошибка, медведь рванул за ним. Крики, всплеск крови, хруст костей.

Второй — тот, с заиканием, замер. Я хотел шагнуть к нему, но зверь уже разворачивался и рванул в его сторону. Я закричал, бросился вперёд. Пнул зверя в бок, почувствовал, как когти полоснули по плечу. Боль — яркая, настоящая, вот она.

Я упал. В глаза летела грязь, в ушах — чужая смерть.

Но я встал. Встал и посмотрел на зверя.

Он остановился. Встретился со мной взглядом. Мы смотрели друг на друга, как равные соперники.

И… ушёл. Просто развернулся и ушёл. Я остался один.

Живой. В крови. Среди трупов и сломанных деревьев.

Я не знал, сколько лежал, прежде чем силы вернулись.

В груди пульсировала боль. Но внутри — всё стало тише. Я встал, прошёл дальше, оставаться тут не было больше времени.

И тогда услышал голос. Старый. Скрипучий.

— Ты долго шёл ко мне, Волков…

— Волков… — голос был хриплым, будто из-под земли.

Я остановился. Впереди между деревьями замаячила избушка — старая, покосившаяся, покрытая мхом крыша. Она не могла быть здесь. Не могла быть сейчас — но была. Как будто вынырнула из-под земли и предстала перед моим взором. Или из того самого промежутка между жизнями, где я впервые увидел лицо, вырезанное из пепла.

Я подошёл ближе. Шаги давались мне достаточно тяжело. Рана на плече горела болью. Кровь запеклась, ткань прилипла к коже. Но внутри было ощущение — не боли, а зова предков. Сильного притяжения.

— Ты выжил, — раздалось снова. — Значит, судьба сильнее, чем ты думаешь сам.

На пороге стояла женщина. Маленькая, сухонькая, с большими карими глазами. Лицо — усыпано морщинами, будто вековой пергамент. В руках — деревянная чаша.

— Кто ты такая? — спросил я.

— Та, кто помнит. Та, кто ждала. Та, кого не убить временем. Войди, Пепельный.

— Я ещё не Пепельный.

— Ошибаешься. Ты — уже он. Просто не принял себя. Это твоя главная задача и я помогу тебе.

Я зашёл в хижину.

Внутри пахло гарью, полынью и резкий запах железа. К потолку тянулись связки сушёных трав, в очаге потрескивали угли, а на деревянном столе стояла ещё одна чаша — большая, как ладонь, и тяжёлая.