Денис Ромашин – Дедлайн апокалипсиса (страница 3)

– Батончики. Печенье. И… – он задумался. – Полпачки доширака, но без газа.

– Доширак без газа – это не еда, это наказание, – сказал я и записал: «батончики – мало».

Я пошёл на кухню. Открыл холодильник. Он гудел, как будто ещё надеялся на светлое будущее.

– У меня сосиски, – сказал я. – И сыр. И банка огурцов.

– Сосиски? – оживился Кирилл. – Легендарный лут.

– Сосиски – это стратегический запас. И огурцы. В апокалипсисе огурцы нужны для трёх вещей: закусить, утешиться, отбиться, если кончатся аргументы.

Я записал: «сосиски – 4, огурцы – 1 банка». Потом посмотрел на то, что было важнее еды.

– Оружие, – сказал я.

Кирилл поднял насос.

– Вот. Плюс у меня нож. Кухонный, но острый. И скотч.

– Скотч – это опасно, – сказал я. – Это как кредит: кажется, решает проблему, а потом ты им обматываешь всю жизнь.

Я оглядел комнату. Монитор, которым я пытался быть героем, стоял у стены, будто обижался. На балконе – сушилка с бельём. В кладовке – инструменты, но в основном «открывалка» и «запасные батарейки к пульту». Я вздохнул.

– Нам нужны щиты, – сказал я. – Психологически и физически. У нас нет нормального оружия, значит, будем умными.

– Это звучит как «у нас нет денег, значит, будем креативными», – фыркнул Кирилл.

– Именно. Давай, – я кивнул на шкаф в комнате. – Снимем дверцу. На петлях. Будет нормальный щит.

Кирилл заулыбался.

– О, крафт пошёл.

– Кирилл, нож на скотче – это порнография, – сказал я, уже лезя к шкафу. – А вот дверца шкафа – это броня. Классика.

Мы сняли одну дверцу. Потом вторую. Петельки скрипнули, как нервная система начальника отдела, когда ты просишь отпуск в отчётный период. Я нашёл ремень от старой сумки, прикрутил его к дверце так, чтобы можно было держать как щит. Кирилл быстро подхватил идею и привязал лямку от рюкзака.

– Смотри, – сказал он, – почти как в игре. Только без инвентаря на экране.

– Инвентарь у меня в блокноте, – буркнул я. – Это надёжнее любой игры.

Снаружи, за дверью, что-то зашаркало. Потом – стук лифта. Потом опять шорохи.

– Они там, – тихо сказал Кирилл.

– Я знаю, – ответил я. – И мы туда пока не идём.

Я проверил швабру-распорку, которой мы подперли дверь. Держалась. Пока.

– Нам всё равно придётся выходить, – сказал Кирилл. – Вода закончится, батарея сядет, и всё. Тут не база.

– Согласен, – сказал я. – Но выходить надо не как стадо, а как проект.

– То есть?

– То есть с планом. С таймингом. И без истерик.

Кирилл поднял бровь.

– Тут сложно без истерик, когда люди кусаются.

– Сложно – не значит невозможно, – сказал я. – Я работал с клиентами. Я видел хуже.

Мы ещё минут десять собирали всё, что могли: фонарик, две пачки батареек, аптечку с просроченным йодом, зажигалку, бутылку воды из шкафа, пакет с орехами, тот самый курьерский «лут» с носками, который теперь неожиданно стал важным. Я даже надел на Кирилла одну пару – не из заботы, а потому что мокрые ноги в апокалипсисе быстро превращают тебя в статистику.

Когда я закончил список, стало чуть легче. Не потому что стало безопасно. Потому что хаос получил названия.

И тут балконная дверь дёрнулась.

Я замер. Кирилл тоже.

Балконная дверь снова дёрнулась. Тихо, аккуратно, но настойчиво.

– Ты кого-то ждал? – шепнул Кирилл.

– Только смерть и правки от клиента, – ответил я. – Но правки не придут.

Дёрнуло ещё раз. Потом раздался женский голос, злой и громкий:

– Откройте! Ну откройте же! У меня руки отмерзают!

Балконная дверь распахнулась, и в комнату ввалилась девушка в ярких лосинах, пуховике оверсайз и с телефоном в руке, как будто это был её паспорт, оружие и смысл жизни одновременно.

– Наконец-то! – выдохнула она. – Артём, ты дома! Я знала, что ты дома! У тебя свет горит!

– Свет горит не у меня, а у апокалипсиса, – сказал я. – Ты кто?

Она посмотрела на меня так, будто я только что спросил, что такое интернет.

– Марина! Соседка. Через стену. Ты меня не помнишь? Я тебе в чат дома писала про то, что ты мусор не так сортируешь.

– А, – сказал я. – Теперь вспомнил. Это действительно страшнее зомби.

Марина всхлипнула и тут же переключилась на режим «контент».

– У меня всё снято! Там в подъезде… они… они… – она подняла телефон. – Я всё записала! Это же хайп! Это же…

– Выключи звук, – резко сказал я. – Прямо сейчас.

– Почему?

– Потому что они реагируют на звук, – сказал Кирилл, показывая насос. – И на хайп тоже, скорее всего.

Марина уже хотела что-то ответить, но её взгляд метнулся назад, на балкон.

Оттуда, с хриплым воплем, в квартиру ворвался кот.

Обычный кот. Не зомби. Просто зверь, который понял, что мир сломался, и решил, что это повод орать.

Кот носился по комнате, как багнутый дрон: прыгнул на диван, с дивана – на стол, со стола – на штору. Штора не выдержала, карниз грохнулся на пол. Кот вцепился когтями в мою занавеску, потом увидел Кирилла и заорал ещё громче, потому что Кирилл был с насосом, а коты не любят, когда люди готовы к обороне.

– Мурзик! – завизжала Марина. – Мурзик, иди сюда! Он сошёл с ума! Он испортил мне лосины!

– Кот спасает себя, – сказал я. – У него хотя бы мотивация честная.

– Он меня царапает! – Марина попыталась схватить кота, но тот извернулся и прыгнул ей на плечо, как будто это был штурм вершины. Марина взвизгнула. Телефон едва не улетел.

Из подъезда донёсся глухой удар. Потом второй. Потом шорохи стали ближе.

Я почувствовал, как у меня слиплось горло. Не страх. Злость. Потому что весь мой аккуратный план только что превратился в цирк с животными.

– Марина, – сказал я тихо, чтобы не орать, но чтобы она услышала. – Ты зашла через балкон. Почему?

– Потому что в коридоре они! – Марина ткнула пальцем куда-то в сторону входной двери. – Я пыталась выйти, а там сосед… и ещё одна женщина… и курьер… Они… они стояли и жали на лифт! И стучали по дверям! Я на балкон, а Мурзик… Мурзик за мной, и всё, и я к тебе! Ты же нормальный! Ты же всегда в костюме! Значит, живой!

Логика у неё была железная. Уровня: «если человек в галстуке, значит, он не может умереть». Я бы хотел в это верить.

Снаружи снова ударило. Уже по нашей двери.