Денис Ратманов – Вперед в прошлое 16 (страница 25)

Илья добавил:

— На вас вся надежда. Больше никто не справится.

Ее глаза заблестели, и она предложила повторно:

— Чувствую, разговор будет долгим и интересным. Чаю?

Илья положил на стол пакетированный чай и пачку печенья. Отказываться учительница не стала. Изнемогая от нетерпения, я ждал, мысленно прокручивал свою речь, откидывал неправильные слова, оставлял нужные, понимая, что говорить я буду другое, просто так спокойнее.

Илона не торопясь разлила чай по чашкам, высыпала печенье в блюдце и наконец уселась за маленький кухонный столик, за который влезало четыре человека: ее муж и две дочери-студентки.

— Рассказывайте, — предложила она.

Я, Илья, Гаечка сели на стулья, остальные остались стоять.

Говорил я то же самое, что недавно услышали друзья. Иногда смолкал, и мысль подхватывал Илья, или Саша, или кто-то из ребят. В глазах Илоны разгорался интерес. Или мне казалось, потому что она всегда интересовалась своими подопечными и по возможности помогала, как и Вера.

Мы внимательно отслеживали ее настроение, все, кроме Любки. Хотя для нее то, что я говорил сначала, было новостью и могло вызвать интерес, она не вникала, чистила короткие грязные ногти, сдерживая зевоту. «Она вытирает пыль под песни мои», — вспомнилось мне.

Заканчивая, я не стал юлить, сказал прямо:

— Нам нужен взрослый, который возглавит общественную организацию. Вы — самая достойная кандидатура.

Илона Анатольевна молчала, помешивая чай, думала. Наконец вскинула голову, осмотрела нас и удивленно спросила:

— Вы это серьезно? — увидев, как мы потухли, она помотала головой. — Нет-нет, не подумайте. Я не отказываюсь. Я к тому, что вам серьезно интересно участвовать в таких движениях? И вы сами это придумали?

— Сами, да не совсем, — начал я издалека. — Есть у меня один приятель из Саранска, он с бабушкой на лето приезжал, толстый такой пельмень, ляпал невпопад, сам себя стеснялся. Мы с ним дружить не хотели, думали, что он, — я покрутил пальцем у виска, все, кто его знал, закивали. — Но дед настоял, чтобы мы разрешили ему с нами тренироваться, и вот он — восходящая звезда русского бокса. Но и это не все. Слышали, что случилось на дачах?

— Женщину убили? — спросила Илона Анатольевна.

— А еще что слышали? — заговорщицки прищурилась Гаечка.

— Что в соседнем доме отдыхали афганцы, на которых воры напали и были биты.

— Не так все было! — помотал головой я. — Вообще-то это случилось на моей даче, там Лидия и сироты… ну, вы знаете. А дачу эту мы купили у Тимофея, этого толстяка. Он как раз приехал на лето и решил пожить там. Вот он тех воров и оприходовал. Один. А Света вызвала милицию.

Илона приложила ладони к щекам и мотнула головой.

— Я это к чему говорю… Подумайте, сколько детей нуждается в нашей помощи! Им некому показать, что нужно хорошими людьми быть правильно и почетно. Такая организация их спасла бы. Хотите поговорить с Тимофеем и детьми?

Англичанка кивнула.

— Они ждут на улице.

Илона Анатольевна согласилась, Гаечка рванула звать Тимофея из окна. Пока он шел, англичанка вздохнула:

— Идея отличная, но я ума ни приложу, за что хвататься и как это провернуть.

— Это мои проблемы, — подмигнул ей я. — Тимофей нам поможет. Мы поднимем шумиху, его покажут по телевизору, о нем напишут, и он расскажет о нашей организации…

Только я договорил, как вошел Тимофей, и Илона Анатольевна, заразившаяся нашим энтузиазмом, выпалила:

— Идемте в гостиную, чтобы все могли присесть. Подумаем.

Глава 13

Не Гудвин

Уходили мы от Илоны Анатольевны довольные друг другом, но утомленные мозговым штурмом. Она загорелась моей идеей и согласилась в ближайшее время узнать, сложно ли оформить некоммерческую общественную организацию и что для этого нужно.

Тимофей сиял так, словно он — бриллиант, и его только что огранили.

Илья мечтал, как можно размахнуться.

Димоны — что можно подружиться с москвичами и съездить в Москву, посмотреть на Красную площадь.

Гаечка забыла свои обиды и била копытом, желая поскорее уединиться и начать писать статью. Нужно сфотографировать Тима хотя бы на «Полароид» — не одного, со спасенными детьми. Осталось правильно разнести все по времени: сперва общественная организация, потом статья. Поскольку бюрократия вездесуща и неистребима, наверное, придется заявлять о себе до легализации.

Всех впечатлили и окрылили возможности расширения, к тому же не надо тащить на базу непроверенных людей, они будут отдельно, но под надзором.

Только Любка не понимала, насколько важное событие только что случилось. Пока шло обсуждение, зевать она стеснялась, зато теперь дала волю этому желанию.

— Пойдем на море? — предложил Кабанов, взъерошил волосы и махнул на синюю гладь, до которой было сто метров. — А то у меня мозг кипит!

— Кипит мой разум возбужденный! Ой, возмущенный, — пропел Памфилов.

— А почему бы и нет! — улыбнулся Памфилов. — Идем!

Любка как-то странно задергалась, шумно сглотнула, забежала вперед, преграждая нам дорогу. Вытянувшись по струнке, она заговорила:

— Паша… Илья… Рая… Пожалуйста! — Она сложила ладони на груди лодочкой. — Возьмите меня в вашу компанию! Я не буду мешать, клянусь! С вами так здорово, я сделаю все, что вы скажете! Вообще все.

Вот так неприкаянные души и попадают в сети дурных компаний. У Любки нет друзей, семья только номинально, кто по головке погладил, того она навеки, а погладил-то я. Другие на нашем месте или обсмеяли бы ее, или сделали бы шестеркой, держали бы при себе, чтобы за сигаретами гонять.

Так жалко стало ее, дуреху. Для нее же, как для Тима, это событие жизненно важное. С одной стороны, жутко не хочется отбиваться от ее неумелых натисков, она ж меня задолбает! С другой — получается фарисейство, что мы лишаем ее шанса. Ну а вдруг случится чудо? Она ведь и правда пропадет, если ей не помочь.

Все ошарашенно молчали. Желткову никто не любил. Прилипчивая, услужливая, недалекая, она обещала создать нам много сложностей. Но ведь и Тимофей был ровно таким же отсталым! Правда, с мозгами у него все хорошо, здесь же — состояние, пограничное с умственной отсталостью…

Думал я всего ничего, секунд двадцать, но за это время на лице Любки надежда сменилась такой обреченностью, что я сказал:

— Люба, прежде чем начнется голосование, я должен тебя предупредить, что мы не просто тусуемся — мы много и тяжело работаем. Занятие единоборствами входит в обязательную программу. Тебе будет очень тяжело, нужно будет стараться и посещать все наши мероприятия. К тому же мы учим английский, читаем, а не просто гуляем и купаемся, как тебе могло бы показаться.

Она улыбнулась от уха до уха, ее глаза заблестели:

— Я буду работать! Хочу быть такой же, как вы!

— Придется нас слушаться, — с нажимом сказала Лихолетова. — Если сказано, что встречаемся вечером, значит, вечером. А еще мы будем учить тебя себя вести.

— Я умею себя вести, — с обидой в голосе огрызнулась Любка.

— Не спорь, — примирительно улыбнулся Тимофей. — Меня тоже учили, и это было обидно, зато помогло. Потом я вставал перед зеркалом и повторял.

Пожалуй, Лихолетова одна радовалась возможности перераспределить ответственность за воспитание Любки.

Гаечка слушала меня молча, прикусив губу и скрестив руки на груди — злилась. Я продолжал:

— Если ты не потянешь нагрузку, мы переведем тебя в другую группу, где ребята послабее. Без обид?

— Я справлюсь! Клянусь!

Может, и справится. Райко же потянул. Лихолетова потянула. Люба вроде крепкая. Наконец я принял решение и поднял руку.

— Давайте дадим Любе шанс. Я за.

— Тебе Подберезной мало? — воскликнула Гаечка. — Хреновая, распаскуднейшая идея! Я против. Категорически против.

Алиса кивнула, что и она против.

Илья поднял руку, поглядывая на Яна:

— За.

Ян кивнул и радостно поднял руку, как и Лихолетова.

— Нас уже четверо! — радостно провозгласила Рая.

— А мне можно голосовать? — растерянно спросил Тимофей, косящийся на Любу. — Я всегда за!

— Пять! — посчитала его Лихолетова.