Денис Пожидаев – Свет Алатыря (страница 5)

Шаг сбился. Он замер.

Дверь землянки не была закрыта. Она криво висела на одной вырванной петле, жалобно поскрипывая на ветру. Дерево было перекошено, усеяно следами грубых, торопливых ударов.

Радим разжал пальцы, выпуская Ярополка. Князь тяжело привалился к ближайшему дереву, хватая ртом воздух. Кузнец выхватил из-за пояса топор, пальцы намертво впились в ледяную рукоять. Он бросился к схрону.

Внутри гулял ледяной ветер. Очаг был жестоко растоптан, почерневшие угли размазаны сапогами по земляному полу. Куча лапника в углу разметана в стороны.

Весны не было.

Радим выскочил наружу, дико озираясь. Ярополк уже стоял у входа, тяжело опершись о косяк. Князь, забыв о боли, неотрывно смотрел под ноги.

Снег вокруг землянки был истоптан вдоль и поперек. Десятки следов. Но это не были ровные, чеканные, глубокие отпечатки тяжелых кованых сапог Медной Армии. Это были хаотичные, мелкие следы худых поршней, обмотанных тряпьем старых лаптей и босых, обмороженных человеческих ног.

Ярополк медленно поднял глаза. Лицо его стало пепельным.

На стволе ближайшей сосны, на грубо очищенном от коры светлом пятне, был нарисован знак. Родовой, атакующий сокол Ярополка. Рисунок был криво выведен сажей из их же очага и крест-накрест перечеркнут двумя жирными, неровными линиями. Линии были нанесены кровью. Кровь уже замерзла, став темно-бурой, почти черной коркой.

— Это не Очистители, — голос Ярополка сорвался, превратившись в сиплый, шелестящий шепот. Князь смотрел на перечеркнутого сокола, и в его впалых глазах отражался глубокий, первобытный ужас. — Это беженцы. Те, кто выжил после... вагонов.

Радим сжал топорище так, что жалобно затрещало сухое дерево.

На них вышли не бездушные солдаты Врага. На них вышел их собственный народ. Народ, который Ярополк пытался спасти своей страшной, прагматичной кровью, и который теперь, обезумев от горя и стужи, пришел забрать свой долг.

Глава 4. Мёртвая вода

Снег хранил уродливую правду.

Радим тяжело, с сухим хрустом проламывая наст, опустился на одно колено. Его широкая, въевшаяся сажей ладонь легла рядом с глубокой, неровной бороздой, прорезавшей сугроб. Кузнец низко наклонился, шумно втягивая носом морозный воздух. От желтоватых, ноздреватых пятен, намертво вмерзших в ледяную корку, тянуло едкой, кислой желчью и застарелой гнилью пустого желудка.

— Не кровь, — глухо произнес кузнец. Он растер комок грязного снега между огрубевшими пальцами, сбрасывая ледяную крошку. — Рвота.

Ярополк стоял прямо за его спиной. Князь плотнее кутался в чужой овчинный кожух, его сбитое дыхание вырывалось изо рта короткими, белыми толчками, тут же оседая инеем на воротнике. Взгляд серых, воспаленных глаз цепко и холодно скользил по изломанным веткам кустарника, читая следы. Вчера он искал смерти в мягком сугробе. Сегодня его спина была прямой и жесткой, как натянутая воловья тетива.

— Они не шли, — Радим уперся рукой в колено и грузно поднялся, отряхивая штаны. — Они ползли. Спотыкались на каждом шагу. Тащили девку волоком. Сил у них нет.

Ярополк промолчал. Лишь желваки дрогнули на впалых скулах. Он опустил тяжелый взгляд на свои сапоги. Под окованными подошвами хрустел промерзший наст, но князь чувствовал, как сама земля горит под его ногами. Вина за сожженные вагоны, за тысячи брошенных в снегах людей давила на плечи тяжелее двойной кольчуги. И теперь этот народ, брошенный им на верное растерзание зиме, пришел и забрал Весну.

Они двинулись дальше. Глубокий, волочащийся след вел в низину, петляя меж голых, больных и почерневших стволов.

Запах ударил в ноздри за сотню шагов до привала.

Пахло не горьким дымом живого дерева, а паленой шерстью, горелой требухой и старым, кислым потом. Радим, пригнувшись, первым вышел на прогалину. Снег здесь был истоптан до состояния бурой, мерзлой грязи. В центре чернело плешивое пятно мертвого кострища.

Кузнец подошел к брошенному в золу медному котелку. Внутри, на самом дне, намертво застыла мутная, серая жижа с плавающим в ней мусором.

Радим без брезгливости сунул голые пальцы в лед. Ковырнул. Вытащил жесткий, сморщенный кусок чего-то темного.

Ярополк подошел ближе, волоча раненую ногу. Он посмотрел на то, что держал кузнец, щурясь от морозного ветра.

— Лошадиная сбруя, — ровно сказал Радим. Он разжал пальцы и бросил вываренный кусок кожи обратно в котел. Звук удара получился глухим, мертвым, словно ком сухой земли бросили на камень. — Резали ремни. Варили с березовой корой, чтобы хоть что-то пожевать.

Князь перевел взгляд на обломанные еловые лапы, валяющиеся у костра. Жесткая хвоя была обглодана человеческими зубами.

— Голод выел в них людское, князь, — Радим тяжело вытер испачканные пальцы о штаны. В его хриплом голосе не было злобы. Только свинцовая, грязная констатация факта. — Мы разворошили муравейник. Мы не смогли его защитить. Для них мы — причина того, что Пустодушный выстудил их дома.

Ярополк коротко кивнул. Его челюсти сжались так, что скрипнули зубы. Он понимал: впереди их ждут не закованные в броню солдаты Медного Князя. Не наемники, с которыми можно честно биться на мечах, глядя глаза в глаза. Впереди — доведенные до скотского предела жертвы его собственной полководческой прагматики.

Они услышали их задолго до того, как увидели.

Из глубокого оврага, густо поросшего кривым, больным ельником, доносился гул. Это не был яростный боевой клич. Это было монотонное, больное, вибрирующее гудение, похожее на звук потревоженного улья, насквозь зараженного гнилью. Гнилая Молва. Темный дух толпы, потерявшей лица, забывшей имена и превратившейся в единую, слепую, вечно голодную пасть.

Радим и Ярополк бесшумно залегли на самом краю оврага, осторожно раздвигая руками колючие, покрытые инеем лапы.

Внизу, в серой полутени, копошилось около сотни человек. Оборванные, укутанные в грязное, смердящее тряпье, с обмороженными, почерневшими лицами. Они плотным кольцом обступили толстую, корявую сосну.

К шершавому стволу была намертво привязана Весна.

Ее голова безвольно упала на грудь. Светлые волосы спутались от запекшейся на морозе крови и грязи. Губа была глубоко рассечена, на бледной скуле наливался страшный багровый кровоподтек. Грудь знахарки едва заметно вздымалась.

Перед ней, тяжело переминаясь с ноги на ногу, стоял высокий, неестественно худой мужик. На его жилистой шее болтался разорванный медный ошейник — несмываемое клеймо раба из гиблых рудников Всеслава. В почерневших руках он сжимал кусок тяжелой, ржавой цепи.

Звяк. Хруст.

Железная цепь с оттягом ударила знахарку по ребрам. Весна глухо, утробно застонала сквозь стиснутые зубы, даже не пытаясь поднять голову. Толпа вокруг одобрительно, сыто загудела, подаваясь вперед. Бывшие рабы сами стали надсмотрщиками.

— Где твой князь-мясник?! — сорвавшись на визг, заорала сутулая женщина в лохмотьях, потрясая обломанными деревянными вилами. Ее глаза безумно выкатились, изо рта на мороз летела вязкая слюна. — Где тот, кто запер моего сына в вагоне?! Отдайте ее Очистителям! За ведьму дадут хлеба! На три дня хлеба дадут!

Радим перестал дышать. Густая кровь с гулом ударила в голову, заливая глаза красной пеленой. Он забыл про пустой, мертвый камень на своей груди. Забыл про выстуженную волю и пустоту. Широкая рука кузнеца сама, инстинктивно легла на обмотанную кожей рукоять топора. Пальцы побелели от чудовищного напряжения, деревянное топорище жалобно скрипнуло в кулаке.

— Перерублю пополам, — прорычал Радим, подаваясь всем корпусом вперед, готовясь к прыжку. — От ключицы до паха.

Железная, ледяная хватка сомкнулась на его напряженном запястье.

Радим с рычанием обернулся. Ярополк смотрел прямо на него. Глаза князя были пугающе спокойны, как стоячая, мертвая вода в глубоком омуте.

— Нет, — очень тихо, почти одними губами сказал Ярополк. — Это моя кровь. Мой долг.

Ярополк отпустил руку кузнеца и медленно поднялся во весь рост, ломая ветки.

Он неторопливо, не сводя глаз с оврага, отстегнул широкий кожаный пояс. Тяжелый тесак в ножнах с глухим стуком упал на утоптанный снег. Князь стянул с плеч теплый овчинный кожух, бросив его поверх оружия. Остался в одной тонкой льняной рубахе, насквозь пропитанной застарелым потом, грязью и кровью. Лютый мороз немедленно впился в беззащитное тело, но князь даже не поежился.

Радим молча, сцепив зубы, смотрел, как Ярополк поднимает пустые руки ладонями вперед.

Князь шагнул вниз, по крутому, обледенелому склону оврага. Мерзлая земля и снег с шуршанием осыпались из-под его кованых сапог.

Толпа внизу разом замерла. Больное гудение оборвалось, захлебнувшись само в себе. Сотни воспаленных, голодных, ненавидящих глаз скрестились на одинокой фигуре, спускающейся к ним.

— Я здесь! — голос Ярополка, сорванный и хриплый, ударил по оврагу, гулко отражаясь от мерзлых стволов.

Тишина длилась ровно один удар сердца. А затем овраг взорвался.

Гнилая Молва взвыла сотней глоток. В Ярополка со всех сторон полетели комья мерзлой грязи, куски льда, острые камни. Увесистый, черный булыжник с хрустом ударил князя прямо в лоб. Кожа лопнула до самой кости. Горячая, темная кровь мгновенно залила левый глаз, ослепляя.

Ярополк не закрыл лицо руками. Он даже не сбавил шаг. Он шел сквозь беснующуюся толпу, прямо к сосне. Люди расступались перед ним, инстинктивно пятясь от властной поступи, но тут же, как стервятники, смыкались за его спиной.