Денис Пожидаев – Свет Алатыря (страница 4)

Князь зачерпнул помятым медным котелком чистый снег у самого порога. Поставил посудину на разгорающееся пламя. Долго сидел, глядя на огонь, пока вода не закипела, пуская мелкие пузыри. Бросил туда щепотку сушеных, сморщенных ягод из оставленной сумы кузнеца. По землянке поплыл слабый, кисловатый дух.

Ярополк подошел к Весне. Опустился перед ней на корточки, стараясь не делать лишних движений. Знахарка смотрела сквозь него, в пустую бревенчатую стену. Ее зрачки были расширены, заполнив почти всю радужку, сухие губы потрескались до запекшейся крови.

Он зачерпнул вырезанной из липы ложкой горячий, темный отвар. Подул, остужая пар. Поднес к ее плотно сжатому рту.

— Пей, лесная, — голос Ярополка звучал хрипло, надсадно и непривычно тихо. — Держись за тепло. Глотай.

Весна не шевельнулась. Князь осторожно, но настойчиво надавил деревянным краем ложки на ее нижнюю губу. Жидкость тонкой струйкой потекла в приоткрывшийся рот. Знахарка судорожно, с громким щелчком в горле сглотнула. Одна капля отвара скатилась по ее острому подбородку. Ярополк стер ее грубым, жестким рукавом своей льняной рубахи.

Он терпеливо напоил ее до самого дна, ложка за ложкой. Затем плотнее подоткнул края своего плаща вокруг ее худых, дрожащих плеч, укрывая от сквозняка.

Ярополк встал. Проверил левой рукой, легко ли ходит тяжелый тесак в ножнах. Поправил на плечах овчинный кожух, застегнув его на все костяные пуговицы. Он бросил последний, оценивающий взгляд на очаг, убедившись, что толстых дров хватит надолго, и шагнул за порог, в ревущую, слепящую белую мглу.

След Радима читался легко. Кузнец не скрывался и не путал шаги. Он шел тяжело, вслепую проваливаясь глубоко в наст, волоча тяжелые сапоги и оставляя за собой глубокие борозды. Следы виляли между стволами старых, покрытых лишайником сосен, уходя все дальше вглубь промерзшей чащи.

Ярополк шел по этому следу, экономя скудные силы, ставя свои сапоги в широкие отпечатки кузнеца.

Лес вокруг неуловимо менялся. Вой ветра в кронах начал стихать, теряя ярость, и постепенно превращался в низкий, монотонный, убаюкивающий гул. Снег под ногами перестал хрустеть, сделавшись мягким, как пух. На голых, почерневших от мороза ветвях кустарника стали появляться странные, выпуклые наросты.

Ярополк прищурился, смахивая снежинки с ресниц. Присмотрелся. Это были цветы.

Хрустально-белые, полупрозрачные бутоны бесшумно раскрывались прямо на лютом морозе. Их тонкие лепестки напоминали слюду, слабо поблескивая в тусклом свете. Воздух вокруг них густел, становился вязким. В нем медленно, как в стоячей воде, закружилась блестящая, серебристая пыльца. Стынь-Трава. Мертвая, высасывающая волю флора Пустодушного.

Князь сделал неосторожный вдох.

Боль в ободранной до мяса ладони исчезла, словно ее смыло теплой водой. Ноющая, привычная тяжесть в сломанном когда-то плече растворилась без остатка. По уставшему телу разлилось мягкое, густое, дурманящее тепло, словно он залпом выпил кружку горячего, пряного хмельного меда. Мороз перестал кусать впалые щеки. Ноги налились приятной, обволакивающей ватной усталостью. Захотелось закрыть глаза.

В голове зазвучал ласковый, материнский шепот: «Сядь. Ты так долго нес свой крест. Кровь смыта. Твой стяг опущен. Тебе больше некуда идти. Отдохни».

Ярополк остановился. Его веки налились свинцом. Он посмотрел на мягкий, искрящийся серебром сугроб под вывороченными корнями старой ели. Сугроб казался мягче лебяжьей перины, теплее княжеской постели. Один шаг. Одно движение.

Князь медленно моргнул. Левая рука сама, помимо воли, легла на потертую рукоять охотничьего ножа на поясе.

Ярополк выхватил короткое лезвие и с размаху, не давая себе времени на раздумья, вогнал острие себе в бедро, прямо сквозь толстую шерстяную ткань штанов.

Лезвие со слабым хрустом вошло на полпальца в живое мясо. Острая, пульсирующая, ослепительная вспышка боли прошила тело от пятки до самого затылка. Иллюзия тепла лопнула с оглушительным звоном, как гнилой пузырь. Настоящий, жестокий мороз ударил по лицу наотмашь, вышибая слезы. Густой, железистый запах собственной горячей крови разом перебил приторный, сладковатый аромат стеклянных цветов.

Ярополк с шипением выдернул нож. Выдохнул густое облако пара. Стиснул зубы так, что заныли десны, и ускорил шаг, прихрамывая, переходя на тяжелый, ломаный бег. Радим, лишенный Стержня, пустой изнутри, не станет резать себе плоть. Он примет этот сладкий яд с благодарностью.

Он нашел его у подножия огромного, мертвого ясеня.

Радим сидел, тяжело привалившись широкой спиной к стволу. Его ноги уже наполовину занесло снегом. Большие, покрытые кузнечной окалиной руки безвольно лежали на коленях ладонями вверх. Снежинки падали и не таяли на его длинных, темных ресницах. Губы кузнеца посинели, но на них застыла пугающе-спокойная, блаженная полуулыбка человека, который наконец-то вернулся домой.

Вокруг него густым, мерцающим ковром цвела Стынь-Трава.

Ярополк упал на колени рядом, взметнув облако серебристой пыльцы. Схватил Радима здоровой рукой за грудки, грубо встряхнул. Жесткая ткань куртки заскрипела.

— Вставай! — рявкнул князь. Голос сорвался на хрип. — Ты замерзнешь!

Голова кузнеца безвольно мотнулась. Веки медленно, с огромным трудом дрогнули. Радим посмотрел на Ярополка мутным, расфокусированным взглядом, в котором не было узнавания.

— Оставь... — голос Радима шелестел тише падающего снега, слова едва ворочались на замерзшем языке. — Мне впервые... не тяжело. Горн остыл. Я устал держать небо, князь. Оно все равно... упало.

Ярополк стиснул ткань его куртки, потянул на себя, упираясь сапогами в наст, пытаясь поднять. Но обмякшее, лишенное малейшей искры воли тело Радима было неподъемным. Кузнец просто выскользнул из его ослабевших пальцев, тяжело оседая обратно в снег. Он снова закрывал глаза. Он уходил в белую пустоту.

Ярополк замер, тяжело дыша. Бить его по лицу было бессмысленно — пыльца убила всю чувствительность, заморозила нервы. Тащить такого здоровяка волоком по глубокому снегу — не хватит сил даже у здорового, а он сам истекал кровью.

Князь посмотрел на спокойное, умиротворенное лицо кузнеца. Затем медленно опустил взгляд на свои руки.

Ярополк расстегнул непослушными пальцами костяные пуговицы своего толстого, овчинного кожуха. Стянул тяжелую шкуру с плеч. Размахнулся и бросил ее далеко в снег, подальше от корней ясеня.

Ледяной, режущий ветер мгновенно впился в его тонкую, пропотевшую от бега льняную рубаху. Кожа покрылась крупными мурашками, мышцы свело судорогой. Князь неловко пересел. Он устроился в сугробе плечом к плечу с Радимом. Вытянул ноги. Откинул голову на жесткую кору ясеня, прикрыв глаза.

Радим приоткрыл один глаз. Его зрачок слабо дернулся.

— Что ты... делаешь? — едва слышно хрипнул кузнец.

— Я клялся землей, — произнес Ярополк. Его зубы уже начали выбивать мелкую, неконтролируемую дробь. Губы стремительно теряли цвет, становясь серыми. — Ты не бросил меня... там, под льдом. Я не брошу тебя... в снегу.

Радим попытался отодвинуться, скинуть с себя чужое присутствие, но тело не слушалось.

— Уйди... дурак. Ты сдохнешь.

— Значит, сдохнем, — Ярополк смотрел прямо перед собой, в кружащуюся белую пелену. Его плечи тряслись от проникающего в самые кости холода. Стынь-Трава на него больше не действовала — пульсирующая боль в разрезанном бедре и содранной руке держала рассудок кристально чистым. Он чувствовал замерзание каждой клеткой своего тела. — Если ты решил... умереть. Мы умрем вместе. Моя жизнь... теперь на твоей совести, кузнец.

Радим скосил глаза на профиль князя. На его посиневшие губы. На белый иней, стремительно покрывающий его волосы и брови.

В груди кузнеца, глубоко под ребрами, там, где раньше лежал горячий Осколок, заворочалось что-то темное. Что-то тяжелое, колючее и обжигающе горячее. Гнев. Злая, первобытная, клокочущая ярость на этого упрямого, сломанного аристократа, который даже здесь, на краю небытия, переложил на него ответственность за свою смерть.

Радим зарычал. Это был не человеческий звук, а глухой клекот животного, с мясом выдирающего лапу из стального капкана.

Кузнец оперся почерневшими руками о мерзлую землю. Мышцы трещали, суставы стреляли болью, отказываясь работать. Снег осыпался с его широких плеч. Радим с рычанием встал на колени, затем, шатаясь как пьяный, выпрямился в полный рост. Он тяжело наклонился, схватил Ярополка за ворот льняной рубахи, едва не порвав ткань, и рванул вверх.

Князь не сопротивлялся. Его ноги подкосились, и он всей своей тяжестью повис на плече Радима.

— Стервятник... — со злобой выплюнул кузнец, закидывая здоровую руку Ярополка себе на шею и перехватывая его за пояс.

Он шагнул в сторону, подхватил с земли брошенный кожух. Не надевая, грубо накинул его на трясущиеся плечи князя. И они пошли. Два полумертвых человека, опираясь друг на друга, вминая снег, пробивая грудью встречную метель. След от левого сапога Ярополка, оставляющий на белом насте темные, багровые капли от раненой ноги, ложился шаг в шаг поверх тяжелого, волочащегося следа кузнеца.

Обратный путь стерся из памяти. Одно бесконечное, слепое, выматывающее движение сквозь ревущую белую стену. Вдох. Шаг. Выдох.

Когда из-за деревьев наконец показался заснеженный холм землянки, Радим тяжело, со свистом дышал, почти таща обмякшего Ярополка на себе. Кузнец поднял голову, смахивая пот.