Денис Нивакшонов – Царёв Пророк (страница 10)

Фёдор с покорным вздохом поднялся.

— Иди, государь, — сказал Григорий, вставая. — Дело не ждёт. А о зелии я подумаю.

Когда царь, кивая и улыбаясь, вышел, Ирина задержалась на секунду.

— Брат Григорий, — сказала она тихо. — Ты видишь, в каком он состоянии. Не раскачивай лодку. Не давай надежд, кои не сбудутся.

— Я не даю надежд, государыня. Я пытаюсь помочь.

— Помощь бывает разной, — отрезала она. — Иногда лучшая помощь — это не мешать тем, кто и так несёт неподъёмный груз.

Она имела в виду брата. Григорий понял.

— Я не враг вашему брату, государыня. Я… ищу путь.

— Смотри, чтобы твой путь не оказался тропой, ведущей в пропасть для всех нас, — холодно сказала Ирина и вышла, закрыв за собой дверь.

Григорий остался один в тёплом, наполненном жизнью помещении. Он подошёл к оконцу, выглянул в узкую щель между ставнями. Внизу, в Кремлёвском дворе, он увидел Фёдора. Царь шёл, опираясь на руку жены, его плечи были ссутулены, голова опущена. Он казался маленьким и беззащитным на фоне громадных каменных стен.

Григория осенило. Он смотрел не на царя. Он смотрел на человека. На больного, одинокого человека, запертого в золотой клетке власти и обречённого историей на скорую смерть. Все его «высокие» планы по спасению России от Смуты вдруг показались абстрактными и бесчеловечными. Реальной, живой трагедией был вот этот человек, идущий по снегу.

Он отступил от окна. Миссия усложнилась в тысячу раз. Теперь это была не игра в шахматы с Годуновым. Теперь это была личная ответственность. Перед Фёдором. Перед его болью. Перед его доверием.

Григорий не мог предотвратить смерть. Но мог попытаться сделать так, чтобы последние годы жизни царя не были отравлены страхом и тоской. И, возможно, именно это — акт человеческого милосердия, а не глобальная политика — и было его настоящей миссией в этом жестоком веке.

Он повернулся и вышел из голубятни. Тихий, умиротворённый мир остался позади. Впереди был холодный ветер реальности, запах власти и боли. И он должен был идти вперёд, неся на своих плечах тяжесть знаний, которые были не только оружием, но и проклятием.

Глава 11

Воздух в кремлёвских сенях был густым и сладковатым — пахло мёдом, воском и тлением. Невидимые сквозняки, рождённые в бесчисленных переходах между палатами, шевелили волосы Григория, навязчиво напоминая о дуновении иного мира, о сквозняке времени, что занёс его сюда. Он стоял, прижавшись спиной к шершавой, прохладной поверхности белокаменной стены, и ждал. В руках он сжимал небольшой холщёвый узелок.

Внутри лежало то, что он втайне от всего двора, включая отца Кассиана, готовил несколько недель. Не реликвия, не талисман, а скорее — лекарство. Или последняя ставка отчаявшегося игрока, не знающего, какую карту бросить на стол.

Из покоев царя Фёдора донёсся приглушённый, но непрерывный кашель — влажный, разрывающий, словно кто-то терзал изнутри гнилую ткань. Каждый такой приступ отзывался у Григория острой, почти физической болью. Он закрыл глаза, мысленно повторяя заклинание, которое стало его молитвой: «Антибиотики. Противовоспалительные. Спазмолитики. Хотя бы аспирин, чёрт возьми…»

Но вместо химических формул в голове всплывали строки из жития святого, которые Григорий читал царю Фёдору на прошлой неделе: «…и возлёг на одре своём, изнурённый гортанною болезнью, и не мог глаголати, ибо душила его хвороба…» Историческая ирония, ставшая личным кошмаром. Он знал диагноз — хронический бронхит, усугублённый слабым сердцем и, возможно, туберкулёзом. Он знал прогноз — летальный исход в ближайшие год-два. И он знал своё бессилие.

Шёпот за спиной заставил вздрогнуть.

— Брат Григорий, царица зовёт.

Перед ним стояла одна из верховых боярынь Ирины, женщина с лицом, вырезанным из жёлтого воска, и чёрными, бусинками, глазами. Григорий кивнул и, оттолкнувшись от стены, последовал за ней.

Покои царицы Ирины Годуновой поражали не богатством, а сдержанной, умной роскошью. Здесь не было кричащего золота и аляповатых самоцветов, как у иных боярынь. Свет от нескольких толстых восковых свечей мягко ложился на тёмные, полированные до зеркального блеска дубовые стены, на ковёр из дамасской шерсти, на строгие лики икон в серебряных окладах. В воздухе витал тонкий аромат ладана и сушёной мяты.

Сама Ирина сидела в прямом, высоком кресле у стола, заваленного свитками и небольшими, очевидно, аптекарскими, книгами в кожаных переплётах. Она не вышивала, как положено благочестивой жене, а изучала какую-то схему — чертёж, похожий на план сада. Рядом, на табурете, стояла серебряная чаша с тлеющими углями, куда она время от времени бросала щепотку трав.

— Подойди, брат Григорий, — голос был ровным, без приветливых нот, но и без прежней откровенной враждебности.

Григорий поклонился, соблюдая этикет, который изучил до автоматизма.

— Здравия тебе, государыня.

— Здравия, — отозвалась царица, отложив перо в сторону. Её взгляд, умный и пронзительный, очень похожий на братов, скользнул по лицу Григория, затем по узелку в руках. — Сказывают, ты опять в милости у государя. И у брата моего… терпим.

— Милость государева — как солнце, то пригревает, то за тучу уходит, — осторожно ответил Григорий. — А брат ваш, государыня, человек государственный. Он терпит тех, от кого видит пользу в делах.

— Польза… — Ирина задумчиво провела пальцем по краю чаши. — Брат мой говорил, ты советовал дьякам насчёт извести для Спасской башни. И насчёт закладки яблоневого сада у Воробьёвых гор. Странные заботы для молитвенника.

— Всякое дело, ко благу государеву и земли Русской направленное, есть дело богоугодное, — сказал Григорий, чувствуя, как звучат эти заученные фразы.

— Не лицемерь, — тихо, но чётко остановила его Ирина. — Мы не в церкви. Ты не святой, а я не глупая барыня. Ты что-то задумал. Я вижу это по глазам. Ты ходишь по моему дворцу, как по полю брани, высматривая, где подкоп вести.

Григорий сглотнул. Прямота царицы была ошеломляющей. Он решился на ответную откровенность.

— Я задумал помочь государю. Не молитвой единой. Вот… — он развязал узелок и выложил на стол перед ней несколько плотно скрученных бумажных кулёчков и маленький глиняный горшочек, запечатанный воском.

Ирина с любопытством наклонилась.

— Что сие?

— Травы, государыня. Сбор, что облегчает кашель и дыхание. Отвар из мать-и-мачехи, чабреца, корня солодки. А в горшочке — мазь на барсучьем жиру с добавлением скипидара и мёда для растирания груди. Это… это знание, дошедшее до меня из древних книг.

Он солгал. Рецепт был взят из собственной памяти. Что-то из советов его бабушки, что-то из статей в интернете, которые Григорий запомнил. Но здесь, в этом мире, это звучало как откровение.

Ирина взяла один из кулёчков, понюхала.

— Чабрец знаю. Мать-и-мачеху — тоже. Солодка… слышала. Но такой сбор… — она подняла на него глаза. — Ты уверен в его действии?

«Нет», — кричало внутри Григория. Он не был уверен ни в чём. Он был учитель истории, а не травник. Но делать было нечего.

— Уверен, государыня. Это не панацея, но облегчение принесёт.

— А почему принёс это мне? — спросила Ирина, откладывая кулёк. — Поди, подай государю напрямую. Он тебе верит, как апостолу.

— Государь верит в провидение и молитву, — тихо сказал Григорий. — А это — дело рук человеческих. И… я боюсь навредить по неведению. Ты, государыня, человек дела. Ты разбираешься в лекарях и снадобьях. Я прошу — испытай это сперва на ком-то другом. Или… проконсультируйся со своими лекарями. Если сочтёшь возможным — применишь.

Он сделал шаг, на который не был способен ещё месяц назад. Шаг смирения и признания чужой компетенции. Он передавал ей не только лекарство, но и ответственность.

Ирина долго смотрела на собеседника, и в её взгляде что-то изменилось. Ледяная стена неприятия дала тонкую трещину.

— Ты прав, — наконец сказала она. — Я разбираюсь. И я вижу, что ты не шарлатан. Шарлатан сулил бы мгновенное исцеление. — Она аккуратно собрала кулёчки и поставила горшочек обратно на стол. — Я изучу твои дары. И поговорю со своими людьми.

— Благодарю, государыня.

— Не благодари рано, — она снова взяла в руки перо. — Иди. Государь ждёт тебя. Он сегодня… слаб.

Григорий поклонился и вышел, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. Он сделал что-то. Перестал быть пассивным наблюдателем.

Царь Фёдор лежал на резной дубовой кровати, заваленный горами подушек и покрытый лёгким соболиным одеялом. Лицо его было серым, восковым, а под глазами залегли синеватые тени. Рядом, на столике, стояла недопитая чаша с каким-то тёмным отваром.

— Гриша… — царь попытался улыбнуться, но губы искривил новый приступ кашля. Он схватился за грудь, его тело содрогнулось.

Григорий, не раздумывая, подошёл, сел на край кровати и взял царя за руку. Рука была холодной и влажной.

— Дышите, государь… медленно. Вдох… выдох.

Он говорил мягко, успокаивающе, как когда-то говорил своему отцу во время астматических приступов. Фёдор, закашлявшись, послушно пытался синхронизировать дыхание с его голосом. Постепенно спазм отпустил. Царь откинулся на подушки, истощённый.

— Слаб я, Гриша… Слаб стал. Как та былинка на ветру.

— Ветер пройдёт, государь, и былинка выпрямится, — сказал Григорий, наливая из кувшина чистой воды.

Фёдор сделал несколько глотков, дыхание выровнялось.