Денис Нивакшонов – Царёв Пророк (страница 12)

— Растирай ему грудь и спину! Это может помочь! — его голос сорвался на крик.

Годунов обернулся. Его взгляд, полный ненависти и отчаяния, был страшен.

— Прочь со своим колдовством! — прошипел он. — Это ты! Ты его сглазил, наслал хворобу!

Это было абсурдное, дикое обвинение, рождённое болью и страхом. Но оно прозвучало. И в нём, Григорий понял, была доля правды — не мистической, а реальной. Он пришёл в этот мир, чтобы изменить ход истории, и своим вмешательством, своей борьбой с Годуновым, он, возможно, ускорил неизбежное. Он создал лишний стресс для умирающего царя.

— Борис! — вскрикнула Ирина. — Не сейчас!

Но Годунов не слушал. Он смотрел на Григория как на воплощение всех своих бед и подозрений.

— Я обещал государю… — начал Григорий, всё ещё сжимая в руке горшочек.

— Молчи! — Годунов отшвырнул его руку. Горшочек упал на пол и разбился. Тяжёлый, жирный запах барсучьего сала и скипидара заполнил воздух. — Твоё обещание ничего не стоит! Ты лжепророк! Ты принёс только раздор!

В этот момент Фёдор внезапно затих. Клокочущий звук прекратился. Его грудь перестала вздыматься. Воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Все замерли, уставившись на царя.

Фёдор Иоаннович, последний царь из династии Рюриковичей, был мёртв.

Ирина тихо вскрикнула и упала на колени у кровати, закрыв лицо руками. Лекари в ужасе отпрянули. Годунов стоял неподвижно, его могучая фигура вдруг сгорбилась, словно под невидимым грузом. Он медленно опустился на стул у изголовья и взял безжизненную руку Фёдора в свои. Он не плакал. Он просто сидел, глядя в пустоту.

Григорий почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он сделал шаг назад, прислонился к стене. Перед ним лежал не исторический персонаж, а человек, который доверял ему, которого он не смог спасти. Обещание, данное умирающему, было нарушено ещё до того, как он успел его выполнить. Миссия провалилась. Его знание оказалось бесполезным.

Он смотрел на сломленного Годунова и не видел в нём больше врага. Он видел другого человека, обременённого своим грузом вины, страха и ответственности.

Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. Наконец Годунов поднял голову. Его глаза были сухими и пустыми.

— Всем выйти, — произнёс он хрипло. — Кроме него.

Лекари и слуги, крестясь, поспешно ретировались. Ирина, с трудом поднявшись, посмотрела на брата с немым вопросом, но он лишь мотнул головой: «Иди». Она вышла, закрыв за собой дверь.

В покоях остались только они двое — новый правитель России и пророк, утративший веру, — и тело царя между ними.

Годунов медленно повернулся к Григорию.

— Ну что? — его голос был тихим и усталым. — Ты, который всё знает. Ты, которого государь благословил мне в помощь. Что видишь теперь? Говори.

Григорий оторвал взгляд от тела Фёдора и посмотрел на Годунова. Все его теории, все планы рухнули. Осталась только голая, неприкрытая правда.

— Я вижу конец, — тихо сказал он. — Конец твоей династии, которую ещё не начали. Я вижу голод. Вижу самозванца, который придёт под именем царевича Дмитрия. Вижу боярские измены, польские сабли и пожары. Вижу, как твоя жена и твой сын умрут насильственной смертью. Я вижу Смуту. Великую и ужасную Смуту.

Он говорил без прикрас, без попыток смягчить. Григорий выложил перед Борисом весь тот ужас, который знал.

Годунов слушал, не двигаясь. Его лицо оставалось каменным.

— И всё это — из-за меня? — наконец спросил он.

— Не только. Но твои грехи, настоящие и мнимые, станут оправданием для твоих врагов. А моя… моя глупая гордыня и борьба с тобой ослабляли твою власть ещё до того, как ты стал царём.

Признание было горьким, как полынь. Но оно было искренним.

Годунов медленно поднялся с места. Он подошёл к Григорию вплотную.

— Почему я должен тебе верить, книжник? — спросил он. — Минуту назад я был готов задушить тебя как последнего пса. Почему я должен слушать эти сказки о грядущем апокалипсисе?

— Потому что я не прошу за себя, — ответил Григорий, глядя прямо в глаза. — И потому что государь Фёдор Иоаннович, чьё тело лежит здесь, завещал нам не враждовать, а вместе нести этот крест. Я дал ему слово. И я намерен его сдержать. Даже если ты прикажешь меня казнить.

Он больше не боялся. В нём не осталось страха. Только пустота и решимость.

Годунов изучал его с нескрываемым изумлением. Он искал ложь, искал хитрость, но находил лишь отчаяние и странную, стоическую покорность судьбе.

— Ты предлагаешь союз? — уточнил он, и в голосе прозвучала не ярость, а холодный расчёт.

— Я предлагаю орудие, — поправил Григорий. — Моё знание. Твою власть. Мы можем попытаться предотвратить худшее. Или… мы можем продолжить нашу войну и погубить страну. Выбор за тобой, государь.

Он впервые назвал Годунова «государем». Не как формальность, а как признание неизбежного.

Годунов отвернулся и снова посмотрел на тело Фёдора. Он простоял так долго, что Григорий уже подумал, что тот его просто игнорирует.

— Завтра, — наконец сказал Годунов, не оборачиваясь. — После обряда погребения. Ты придёшь ко мне в Набережные палаты. Один. И принесёшь всё, что знаешь. Всё. Без утайки. Каждую мелочь.

Это был не вопрос, а приказ.

— Приду, — просто сказал Григорий.

— А теперь уходи, — Годунов снова сел у кровати и взял руку Фёдора. — Оставь меня с Фёдором.

Григорий поклонился в спину могущественному человеку и вышел из покоев в сумрак кремлёвского коридора. За спиной оставались смерть одного царя и рождение другого. А впереди — тяжкий путь искупления и союза с тем, кого он когда-то считал исчадием ада.

Он шёл, не видя пути, и впервые за долгое время не думал о возвращении домой. Потому что его домом отныне становилось это время — время скорби, надежды и страшной ответственности.

Глава 13

Атмосфера в Набережных палатах была завораживающей. Здесь, в кабинете Бориса Годунова, время текло иначе: не медлительно, подчиняясь церковному уставу, а стремительно, измеряемое курьерскими отписками, донесениями воевод и звоном монет в казне.

Григорий стоял посреди комнаты, чувствуя себя голым и беззащитным без привычной брони из молчания и наблюдения. Он ждал. Прошло три дня с похорон Фёдора. Три дня, которые он провёл в своей келье, составляя в уме и на клочках бумаги тот отчёт, что сейчас предстояло представить. Это был не список пророчеств, а стратегический анализ угроз национальной безопасности. Только безопасность эта была растянута на годы вперёд. Нельзя было ошибиться.

Дверь открылась без стука. Вошёл Годунов. Он был один. Одетый в траурные, чёрные одежды, отделанные соболем, он казался воплощением сосредоточенной власти. Его лицо было отдохнувшим, но глаза выдавали колоссальное напряжение — они горели холодным, неспящим огнём.

Он прошёл мимо Григория к большому дубовому столу, заваленному свитками и книгами, и опустился в высокое кресло. Не предложив сесть.

— Ну, — начал Борис без предисловий. — Ты жив. Значит, бояре ещё не решились на тебя покушаться. Пока. Говори. Начинай с самого главного. Что грозит Москве в первую очередь?

Григорий сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Его голос прозвучал тихо, но чётко.

— Голод.

Годунов усмехнулся — коротко и сухо.

— Голод? В земле Русской? Хлеба ныне — валом. Запасы есть.

— Они исчезнут за два года. Три неурожайных года подряд. Начиная с будущего, 7109-го. Холода, дожди летом, ранние заморозки. Хлеб не вызреет. Цены взлетят в десятки раз. Люди начнут есть собак, кошек, кору. Будет каннибальство. Тысячи умрут на улицах Москвы. Начнутся бунты. Твои раздачи хлеба и денег не помогут — государство не выдержит.

Григорий говорил конкретно, цитируя почти дословно данные из будущих учебников. Годунов слушал, не перебивая. Его пальцы медленно барабанили по столу.

— Откуда ты знаешь? — наконец спросил он.

— Я видел это… в своих снах. В книгах, — нашёлся Григорий. — Это не предсказание, государь. Это знание. Как знание того, что солнце взойдёт завтра.

— Продолжай.

— На фоне голода — появится самозванец. Молодой человек, беглый монах. Его найдут и воспитают в Польше. Он будет объявлен чудом спасшимся царевичем Дмитрием.

— Дмитрий Угличский мёртв, — жёстко отрезал Годунов. — Я видел отписки.

— Я знаю. Но ему поверят. Потому что голодный народ будет искать виноватого. Им станешь ты. Будут говорить, что это божья кара за твои грехи. За смерть царевича.

Годунов встал и подошёл к окну, спиной к Григорию. Его плечи напряглись.

— Какие ещё грехи? — спросил он, глядя в сад.

— Те, что тебе припишут. Смерть Фёдора… моя… — Григорий запнулся. — Смерть царевича Дмитрия — главный. Но будут и другие. Бояре — Шуйские, Романовы — будут шептать, что ты узурпатор, что твоя династия нелегитимна.

— Романовы… — тихо, с ненавистью произнёс Годунов. — Я так и знал. А Шуйский… он уже здесь, в Москве. Крутится, как уж. Говори, что будет дальше с этим… самозванцем.

— Его поддержит Польша. Деньгами, войсками. Он пойдёт на Москву. Твои воеводы будут биться с ним, но не все. Некоторые перейдут на его сторону. Будут сражения. Будут поражения. В конце концов… — Григорий замолчал.