Денис Нивакшонов – Царёв Пророк (страница 13)

— В конце концов, он войдёт в Москву? — безжалостно закончил Годунов, оборачиваясь. Его лицо было каменным.

— Да. И будет провозглашён царём.

Комната погрузилась в тишину. Годунов медленно вернулся к столу, его взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Моя семья? — спросил он всего два слова.

Григорий опустил глаза. Ответ был краток и ужасен.

— Убиты. Все.

Он не уточнял, кто именно и как. Этого было достаточно. Годунов закрыл глаза на мгновение, и Григорий увидел, как по его лицу пробежала судорога. В этот миг он был не правитель, а отец и муж, услышавший страшный приговор.

— А потом? — голос Годунова снова стал ровным и холодным. — Что будет с Москвой после этого самозванца?

— Хаос. Боярская анархия. Шуйский станет царём, но ненадолго. Поляки займут Кремль. Начнётся великое разорение. Страна распадётся. Миллионы погибнут.

Григорий выложил всё. Весь тот кошмар, который он знал под названием «Смутное время». Он стоял, ожидая гнева, неверия, новых обвинений в колдовстве.

Но Годунов был спокоен. Страшное спокойствие обречённого человека, который узнал диагноз смертельной болезни и теперь должен был искать лечение.

— И как мы этого… избегаем? — он сделал ударение на «мы».

Вот он. Переломный момент. Григорий почувствовал, как в груди что-то сдвинулось. Не надежда — слишком рано для надежды. Но возможность.

— Системой, государь. Не едиными действиями, а системой. Начинать нужно сейчас.

Он сделал шаг вперёд.

— По голоду. Нужно не раздавать хлеб во время кризиса, а не допустить самого кризиса. Создать государственный зерновой резерв. Сейчас, пока хлеб дёшев. Строить амбары не только в Москве, но и в ключевых городах. Разработать систему распределения и чёткие правила выдачи, чтобы избежать мародёрства и спекуляции. Ввести жёсткие, драконовские законы против скупщиков и перекупщиков, взвинчивающих цены.

Годунов кивнул, его ум уже работал, оценивая.

— Продолжай.

— По самозванцу. Нужно убить саму идею. Сейчас, пока он ещё никто. Разослать по всем городам, особенно в южные окраины, подробные грамоты. Описать настоящую гибель царевича Дмитрия в Угличе. Все детали. Объявить во всеуслышание, что любой, кто назовётся его именем — вор и еретик. Поднять на ноги церковь. Пусть Патриарх Иов разошлет свои послания. Дискредитировать его ещё до появления.

— Это умно, — нехотя признал Годунов. — Но грамоты мало кто прочтёт.

— Тогда нужно, чтобы священники зачитывали их с амвона после службы. Чтобы каждый мужик знал: царевич мёртв, а воскресить мёртвых может только Бог, а не польский король.

На губах Годунова на мгновение мелькнуло подобие улыбки.

— Ты становишься практиком, брат Григорий. А что с боярами? С Шуйским, с Романовыми?

Григорий задумался. Здесь он ступал на зыбкую почву.

— За ними нужно установить негласный надзор. Но не открытые репрессии — это сплотит их и вызовет сочувствие. Нужно найти компромат. Дать им возможность оступиться самим. И… предложить выгодные должности вдали от Москвы. Разделить.

— Я и так это делаю, — буркнул Годунов. — Романовы уже в опале. Но Шуйский… хитёр, как лис. Ладно, это моя забота. Дальше. Что ещё?

— Долгосрочное. Нужно укреплять армию. Не только дворянское ополчение. Создать постоянные стрелецкие полки с единым снаряжением и обучением. Развивать литейное дело — пушек никогда не бывает много. Искать союзников за рубежом. Не только против Польши, но и для торговли. Знание — это тоже оружие. Нужно приглашать иностранных специалистов — инженеров, врачей, рудознатцев.

Григорий говорил, и слова лились сами собой. Он наконец-то делал то, для чего, возможно, и был сюда послан — не интриговать при дворе, а использовать свои знания для созидания.

Годунов слушал, иногда задавая уточняющие вопросы, всегда по делу. Он был идеальным управленцем — отфильтровывал суть, отбрасывая шелуху.

Наконец, когда Григорий замолчал, иссякнув, Годунов откинулся в кресле.

— Обширный план, — произнёс он. — Слишком обширный. На всё нужны деньги. Люди. Время. А времени, как ты сам сказал, у нас в обрез.

— Мы можем начать с малого. С зерновых запасов и контрпропаганды. Это основа.

— «Мы»? — Годунов поднял бровь.

Григорий не дрогнул.

— Ты — власть. Я — знание. Государь Фёдор благословил этот союз. Да, мы.

Они смотрели друг на друга через стол — два упрямца, два честолюбца, связанные теперь общим страхом и общей целью.

— Хорошо, — резко сказал Годунов. — Вот мои условия. Первое: ты получаешь статус официального советника при моей особе. Но без громкого титула. Пока. Будешь числиться при Патриархе Иове по делам книжным и церковного уложения. Это даст тебе доступ ко мне и прикроет от лишних глаз.

Григорий кивнул.

— Второе: всё, что ты сказал и скажешь, остаётся между нами. Никаких пророчеств при дворе. Никаких разговоров о будущем с кем бы то ни было. За нарушение — немедленная опала и монастырская тюрьма. Навечно.

— Понимаю.

— Третье и главное: ты начинаешь работать. Не сегодня, а сейчас. — Годунов толкнул в его сторону чистый лист бумаги, перо и чернильницу. — Изложи всё, что ты сказал о голоде. Конкретно. Сколько амбаров, где, сколько зерна, из каких источников финансирование. И план тех грамот о царевиче Дмитрии. Я хочу видеть текст.

Это был тест. Проверка на вшивость. Не на колдовство, а на деловые качества.

Григорий без колебаний подошёл к столу, сел на табурет и взял перо. Он погрузился в работу, забыв о страхе, о прошлом, о будущем. Он был здесь и сейчас. Он делал дело.

Годунов наблюдал за ним несколько минут, затем тихо встал и вышел, оставив Григория одного в огромной, тихой палате.

За дверью он остановился, прислушиваясь к скрипу пера. На лице Бориса не было ни доверия, ни симпатии. Было принятое решение. Решение государственного мужа, который ради шанса спасти страну был готов заключить сделку даже с дьяволом. А уж с бывшим врагом — и подавно.

В комнате Григорий писал. Он не был пророком. Он был чиновником, спасающим империю. И в этом была странная, горькая правда его нового предназначения.

Глава 14

Свет раннего утра, бледный и жидкий, пробивался сквозь слюдяные оконца кельи в Чудовом монастыре. Он заливал простой деревянный стол, заваленный свитками, чертежами и испещрёнными пометками листами бумаги. Григорий сидел, сгорбившись, вглядываясь в схему, которую сам и нарисовал. Это был план амбара. Не того, привычного ему с детства, дощатого сарая, а капитального, большого зернохранилища — с системой вентиляции, двойными стенами, закромами-отсеками и крышей особой формы, чтобы снег не залёживался.

Он чувствовал себя архитектором, пытающимся вспомнить чертежи, виденные мельком в учебнике краеведения. Каждый штрих давался с трудом. Он то и дело зачёркивал, исправлял, рвал листы. Пальцы были испачканы чернилами, в уголках глаз стояли слёзы от усталости. Он не спал почти всю ночь.

Стук в дверь заставил Григория вздрогнуть.

— Войдите, — хрипло сказал он, не оборачиваясь.

Дверь скрипнула. На пороге стоял не слуга и не монах, а высокая, худая фигура в дорогом, тёмном кафтане. Князь Василий Шуйский.

— Брат Григорий? — голос был маслянисто-вежливым. — Не помешал?

Григорий медленно повернулся. Сердце ёкнуло. Шуйский. Один из главных участников грядущей трагедии. Человек, который будет сначала отрицать самозванца, потом признает его, потом принесёт присягу, а в итоге сам заберётся на трон, утопив страну в крови. Видеть его здесь, в своей келье, было сюрреалистично и опасно.

— Князь, — Григорий кивнул, стараясь скрыть напряжение. — Чем обязан?

Шуйский неторопливо вошёл, окинул взглядом скромное убранство кельи, задержался на столе с чертежами. Его глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, казалось, впитывали каждую деталь.

— Слышал, брат Григорий, государь определил тебя к Патриарху по книжным делам. Дело богоугодное. А вот вижу — не каноны святые переписываешь, а нечто иное… — он сделал шаг к столу. — Позволишь?

Григорий молча кивнул. Отказать было нельзя.

Шуйский взял один из чертежей. Долго и внимательно изучал.

— Любопытно, — произнёс он наконец. — Строение сие на амбар смахивает, да не амбар. Словно бы для хранения чего-то очень ценного. Или очень объёмного. Зерна, быть может?

Григорий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Проницательность Шуйского была пугающей.

— Размышляю о хозяйственных постройках, князь. Для монастырских нужд.

— Для монастырских? — Шуйский усмехнулся, положив чертёж на место. — С такими-то хитростями? Уж не по государеву ли указу трудишься? Говорят, брат Григорий, ты в милости у Бориса Фёдоровича вновь. После… некоторых размолвок.

Это был прямой зонд. Шуйский выяснял расстановку сил.

— Милость государева — как роса, — уклончиво ответил Григорий.