Денис Нивакшонов – Царёв Пророк (страница 9)

Он опустил голову, изобразив смирение, но краем глаза следил за реакцией.

Годунов молчал. Слышно было лишь потрескивание лучин в железном светильнике.

Служить, — проговорил он наконец. — Служба требует не только рвения, но и ума. И… предвидения. — Он сделал паузу. — Дренаж ты предвидел. Что ещё ты можешь предвидеть?

Лёд тронулся. Григорий почувствовал прилив адреналина. Это был его шанс. Но бросаться с глобальными пророчествами о Смуте было бы откровенной глупостью. Нужно было дать маленькую, проверяемую и полезную информацию.

— Боярин, — осторожно начал он. — Я… вижу отрывки. Как сны. Не всегда ясны. Вот… — он подошёл к карте и указал на район южнее Москвы. — Здесь, под Тулой. В недрах. Не только глина и известняк. Есть чёрный камень, который горит. Горит жарче древесного угля. Его можно добывать. Им можно отапливать кузницы, плавить металл.

Григорий говорил о подмосковном угле. Месторождения были открыты лишь при Петре, но геологически они там были.

Годунов нахмурился.

— Горит камень? Бредни.

— Я читал о таком у арабских учёных, боярин. И… видел во сне. Если послать опытных рудознатцев, они найдут. Это удешевит выплавку железа для пушек и пищалей.

Годунов скептически покачал головой, но в глазах загорелась искра делового интереса. Железо и пушки — это его язык.

— Ладно. Запишем. Что ещё?

— Весна будет поздней, боярин, — продолжил Григорий, вспоминая реальные данные о погоде тех лет. — И дождливой. Сеять яровые лучше на неделю позже обычного. Иначе семена сгниют.

Это была простая, сельскохозяйственная рекомендация. Но её последствия — урожай или неурожай — касались каждого.

Годунов смотрел на него с новым, пристальным вниманием. Он подошёл к столу, взял чистый лист бумаги и остро заточенное перо.

— Говори. Всё. Что о дренажах, что о камне горючем, что о посевах. Всё, что может касаться государева хозяйства и обороны. Говори, а я буду записывать.

И Григорий заговорил. Осторожно, обрывочно, приписывая всё «книжной премудрости» и «смутным снам». Говорил о лучших местах для постройки новых острогов в Сибири, о необходимости развития солеварен в Старой Руссе, о потенциальных проблемах с водоснабжением в только что отстроенном Смоленске.

Он не менял историю. Лишь подсказывал, как её улучшить в мелких, но важных деталях. Григорий становился не пророком-обличителем, а советником-технократом. И видел, как по мере его речи, холодная настороженность в глазах Годунова постепенно сменялась жадным, практическим интересом.

Когда он замолчал, Годунов отложил перо. Исписанный лист лежал перед ним.

— Странный ты человек, брат Григорий, — медленно проговорил он. — С одной стороны — голуби, псалмы, кротость. С другой — дренажи, руда, пушки. Кто ты?

Григорий посмотрел на карту России, такую хрупкую и такую огромную. Посмотрел на лицо Годунова — умное, усталое, несущее на себе груз всей этой хрупкости.

— Я тот, кто видит, боярин. И хочет помочь.

Годунов кивнул. Он свернул лист с записями в трубку.

— Ладно. С сегодняшнего дня твоя опала снята. Царь Фёдор просил. И… твои советы могут пригодиться. Но помни, — голос снова стал твёрдым и холодным, — я буду проверять каждое твоё слово. Если дренаж — правда, а камень горючий — ложь, тебе не поздоровится. Я терплю рядом с собой только полезных людей. Понял?

— Понял, боярин.

— Ступай. Царь ждёт тебя в голубятне. А я… — он повернулся к карте, — я подумаю над твоими… снами.

Григорий поклонился и вышел. На улице его обдало колючим ветром, но он его почти не чувствовал. Он сделал первый, крошечный шаг. Не победил Годунова. Заставил заинтересоваться. Григорий превратился из угрозы в потенциальный ресурс. Это была не победа, но это и не было поражением. Это была ничья. И в войне с таким противником, как Борис Годунов, ничья была равносильна победе.

Он посмотрел на золотые купола кремлёвских соборов. Впереди была встреча с Фёдором. С его наивной, чистой верой. И Григорий понял, что отныне придётся жить в двух мирах одновременно: в мире «души» с царём и в мире «тела» с Годуновым. И балансировать между ними будет сложнее, чем пройти по лезвию бритвы.

Глава 10

Воздух в голубятне был тёплым, плотным и густо наполненным запахом зерна, птичьего пуха, помёта и древесного тепла от соломенных гнёзд. Мягкое воркование, шелест крыльев и мерный гул за стенами — звон с Кремлёвских колоколен — создавали уютный, отгороженный от всего мир. Именно здесь, среди своих «божьих птиц», Фёдор Иоаннович казался наиболее самим собой.

Когда Григорий переступил порог, царь сидел на простой деревянной скамье, держа на коленях белого голубя с подвязанным крылом. Увидев Григория, его лицо озарилось такой искренней, детской радостью, что у того на мгновение сжалось сердце.

— Брат Григорий! Господи, слава Тебе! — Фёдор осторожно отпустил птицу и поднялся навстречу. — Ждал! Молился! Говорили, ты нездоров был…

— Виноват перед тобой, государь, — поклонился Григорий, целуя протянутую для поцелуя руку. Та была худой, с тонкими пальцами. — Немощь одолела. Ныне, слава Богу, отступила.

— Садись, садись же! — Фёдор увлёк его к скамье, усадил рядом. Глаза царя блестели. — Скучал я по беседам нашим. Без тебя тут… одни дела да отчёты. Борис всё хмурится, бояре шепчутся… А ты — ты душу отводил.

Он говорил быстро, взволнованно, и Григорий видел, насколько измождённым тот выглядел. Под глазами — тёмные круги, кожа прозрачная, восковая. Бремя власти, которое он так старался переложить на Годунова, всё равно давило на него своей невидимой тяжестью.

— И я скучал, государь, — тихо сказал Григорий, и это была правда. В этом наивном, добром человеке была какая-то хрупкая чистота, которую хотелось оберегать.

— Смотри, — Фёдор указал на голубя с подвязанным крылом. — Нового принесла смотрительница. Подранка. Я сам перевязку делал. Поправляется, Божья тварь. А того… того невинно убиенного… похоронил за стеною. По-христиански. — Голос царя дрогнул. — Неужто и впрямь есть люди, кои ради злого умысла тварь безгласную погубить могут?

Григорий вздохнул. Он не мог сказать царю, что это была всего лишь политическая интрига, игра в грязную войну за его доверие.

— Грех, государь, великий грех. Но не нам судить. Господь всё видит.

— Видит, — печально согласился Фёдор. Он помолчал, глядя, как голуби воркуют под самым потолком. — Брат Григорий… а отчего Господь детей не даёт?

Вопрос прозвучал так тихо, так по-детски прямо, что Григорий был застигнут врасплох. Он знал, что должен ответить. Старым, книжным утешением: «На всё воля Божья». Но глядя в эти страдальческие глаза, он не мог.

— Неисповедимы пути Господни, государь, — начал он осторожно. — Бывает, что Господь испытывает веру нашу. Бывает, что… что готовит иную стезю.

— Какую стезю? — с надеждой спросил Фёдор. — Говори!

Григорий искал слова. Он не мог сказать правду. Но не хотел и лгать.

— Государь… царство земное — оно как сад. Иногда дерево не плодоносит, но корень его так крепок, что даёт жизнь целому лесу. Твоё благочестие, твоя милость — они суть корень. И может статься, что Господь уготовил плоды не от твоей плоти, а от твоих дел. Чтобы память о тебе и твоём правлении жила в веках, как живёт память о великих князьях, строивших храмы и укреплявших державу.

Он говорил обходно, намекая на то, что наследником может стать не кровный сын, а кто-то другой, продолжатель его дела. Тот же Годунов.

Фёдор слушал, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Ты говоришь, как Борис, — вдруг сказал царь, и в его голосе не было упрёка, лишь констатация. — Он тоже говорит о деле. О державе. А я… а я хочу сына. Чтобы на коленях посадить, чтобы азбуке научить… чтобы душа была спокойна, что земля Русская в надёжных руках останется.

Он замолчал, и по лицу пробежала тень физической боли. Царь схватился за бок.

— Государь? — встревожился Григорий.

— Ничего, ничего… — отмахнулся Фёдор, но лицо его побелело. — Старая хворь. От матери, сказывают… Внутренности ноют. Особенно к ночи.

Григорий смотрел на него, и вдруг всё его «знание» истории превратилось в тяжкий, невыносимый груз. Он знал, что эта «хворь» — не просто недомогание. Он знал, что через несколько лет этот добрый, кроткий человек умрёт. И он, Григорий, сидя рядом, не мог ничего сделать. Ни вылечить его, ни дать того единственного, чего он так желал — наследника.

Внезапно Григорий осознал всю глубину своего провала. Он пришёл из будущего, чтобы «исправить историю», а вместо этого играет в мелкие интриги с Годуновым и говорит пустые слова утешения умирающему царю.

— Государь, — сказал Григорий, и голос дрогнул от неподдельного чувства. — Позволь мне… я кое-что смыслю в травах. Может, найдём облегчение?

Фёдор слабо улыбнулся.

— Лекари пытались. И заморские, и наши. Всё без толку. Но ты… ты попробуй. Верю я тебе.

В этот момент дверь голубятни скрипнула. На пороге стояла Ирина Годунова. Она была без свиты, в простом, тёмном платье, и лицо её было строгим.

— Феденька, пора. Вельможи ждут. Доклад о сборах в Новгороде.

Фёдор поморщился, как ребёнок, которого отрывают от игры.

— Сейчас, Иринушка, сейчас…

— Государь, — мягко, но настойчиво повторила она. Взгляд скользнул по Григорию, и в нём тот прочёл целую гамму чувств: укор, предостережение и… что-то ещё. Почти незаметную просьбу.