Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 7)

Новая власть, Советская власть, казалось, не дошла сюда вовсе. Председатель сельсовета, тот самый, что должен был представлять здесь прогресс и волю трудового народа, был таким же продуктом этого вырождения. Человек по фамилии Колесник, он был чуть живее остальных, но его живость была живостью паразита. Он носил кожаную тужурку, явно снятую с кого-то другого, и нелепо гордился этим, но глаза, маленькие и заплывшие жиром, выдавали в нём ту же апатию и то же отсутствие мысли. Он говорил заученными, пустыми фразами о планах и посевных, но было ясно, что для него это лишь набор звуков, не имеющий отношения к реальности. Его власть была призрачной, и он сам это понимал, боясь прогневать тёмное, невежественное стадо, которым якобы управлял.

Бородкин, посёленный в лучшей избушке — а лучшая была лишь чуть менее прогнившей и пропахшей плесенью — с тоской наблюдал эту картину. Он, представитель нового, светлого мира, мира науки, прогресса и интернационала, чувствовал себя здесь чужим вдвойне. Его окружала не просто бедность, а именно вырождение, многовековой застой, превративший людей в их жалкое подобие. Он пытался завести разговоры о новом укладе, о колхозах, о том, что государство готово помочь, но натыкался на глухую, немую стену непонимания. Эти люди не хотели помощи. Они хотели, чтобы их оставили в покое, в их вечной, зловонной спячке.

Трижды за тот первый день он мысленно возвращался к слову «вырождение». Впервые — глядя на детей с их бледной, отёчной кожей и отсутствующим взглядом. Второй раз — при виде семейной пары, явно состоявшей в близком родстве, у обоих был один и тот же тупой, отрешённый взор. И в третий — когда заметил, как местные, не стесняясь, ловили и ели сырыми мелких раков из лимана, с хрустом разгрызая их панцири, точно дикари.

И именно эта среда, эта гниющая на корню человеческая плоть, стала питательной средой для чего-то иного. Бородкин начал понимать, что безумие Воронова — не случайность. Оно упало на благодатную почву. Эти люди, с их примитивным, почти животным сознанием, уже были полуслепыми рабами того, что скрывалось в бирюзовых глубинах. Они не читали запретных книг — они и обычные-то не читали. Они просто… чувствовали. Чувствовали древний ужас, поклонялись ему на уровне инстинктов, принося ему в жертву свою волю и свой разум. Их вырождение было не причиной, а следствием. Следствием многовекового соседства с чем-то, что медленно выедало из них всё человеческое, оставляя лишь пустую, послушную оболочку.

И чем дольше он смотрел на пустые, безмысленные лица, тем сильнее его охватывал холодный ужас. Не страх перед ними, а страх от осознания того, что они — лишь крайнее проявление той пропасти, что отделяет человечество от истинного лица вселенной. И что он, Игнат Бородкин, с его образованием и верой в прогресс, так же уязвим перед этой бездной, как и эти полусумасшедшие рыбаки. Ибо разум — хрупкий щит, и он даёт трещину при первом же столкновении с немым, безумным знанием веков.

Вскоре прагматизм Игната Сергеевича дал первую трещину. Теперь это было не просто задание. Это была тайна, пахнущая смертью и безумием. Влекомый долгом и тёмным, растущим в душе любопытством, он, не сказав никому ни слова, взяв с собой только револьвер и компас, двинулся по указанному Панасом направлению — в сторону безлюдных береговых дюн, к тем самым «поющим» курганам.

Степь становилась всё более пустынной и безжизненной. Даже птицы не пели здесь. Единственным звуком был навязчивый, монотонный шум прибоя, который с каждой минутой начинал казаться Бородкину всё более ритмичным, почти осмысленным — словно чьи-то гигантские лёгкие мерно вдыхали и выдыхали солёную воду.

И вот, взобравшись на песчаный холм, он увидел их.

То были не творения рук человеческих. Три кургана стояли треугольником, слишком правильные, слишком гладкие, словно отполированные за тысячелетия не песчаными ветрами, а медленно ползущими ледниками или… водой. Камень, из которого они были сложены, имел тот самый зловещий бирюзовый оттенок, который преследовал его с самого приезда. Воздух над ними колыхался от зноя, искажая очертания, и на мгновения Бородкину чудилось, что он видит не холмы, а углы какого-то колоссального, неевклидового сооружения, уходящего вершинами в неестественно бледное небо.

Тишина вокруг была абсолютной. Даже шум моря словно бы стих, подавленный древним величием этого места. И тогда Игнат Сергеевич услышал Это. Слабый, едва уловимый гул, исходивший не из воздуха, а из-под земли, из самых недр курганов. Он проникал не в уши, а прямо в кости, в зубы, вызывая лёгкую тошноту. Это был тот самый звук, который снился Воронову. Звук гигантской раковины. Зов.

И в тот же миг его взгляд упал на землю у подножия ближайшего кургана. Кто-то недавно копал здесь. Песок был свежо взрыхлён, а из ямки виднелся угол того самого перламутрового материала.

Чей-то голос, полный нечеловеческой иронии и древней усталости, прошептал на ухо: «Читай…»

Здравый смысл, верный спутник Игната Сергеевича, кричал ему бежать. Но рука, будто живущая своей собственной жизнью, уже тянулась к светящейся пластине, чтобы стряхнуть с неё песок вечности.

Его пальцы, против воли, сомкнулись на краю перламутровой пластины. Она была на удивление тёплой, живой, и казалось, что она пульсирует в такт тому гулу, что исходил из-под земли. В тот же миг тишина вокруг взорвалась.

Не звуком. Молчанием. Абсолютным, всепоглощающим, вакуумным молчанием, которое пугало до дрожи. Оно вырвало из привычного мира и швырнуло в пустоту. Песок под ногами, курганы, небо — всё поплыло, расплылось и растворилось, как краска на мокром холсте.

А потом началось Падение.

Это не было падением вниз. Это было падением сквозь. Сквозь слои времени, сквозь пласты реальности, сквозь самого себя. Тело перестало существовать, осталось лишь чистое, незащищённое сознание, которое пронзила вспышка ослепительного, невыносимого света цвета глубин моря — того самого, проклятого бирюзового оттенка.

Свет сгустился, приобрёл форму. Вернее, подобие формы. Он плыл, вертелся, падал через лабиринты циклопической архитектуры. Башни из зеленоватого камня, не подчиняющиеся законам перспективы, вздымались вокруг, уходя в бесконечно высокий купол, где вместо неба клубились туманности из жидкого тлена. Мосты, перекинутые между безднами, были изогнуты так, что вызывали приступ тошноты одним своим видом. Это был город. Город, построенный не для людей и не по человеческим законам. Стены были покрыты барельефами из того же перламутра, и на них извивались существа покрытые хитином и с множеством глаз, застывшие в вечном поклонении неким сферическим идолам.

И он знал. Без слов, без мыслей. Знание вливалось в него, как вода в тонущий корабль. Это был У’РНОЛ’XX. Город Древних, тех, кто пришёл из недр задолго до того, как на Земле появились первые млекопитающие. Они строили свои города и в море, и на суше, и в измерениях, что находятся меж них. Они поклонялись Великим Древним, спящим богам, чьи тела и есть сами планеты, а сны — это наша реальность.

Перед внутренним взором пронеслись миллионы лет. Он видел, как Древние воздвигали эти курганы не как могилы, а как… антенны. Маяки. Врата. Для связи. Для пробуждения. Он видел, как они ушли в спячку, когда звёзды сошлись неблагоприятно, но их город не умер. Он дремал под толщей воды и ила, и его сны просачивались наружу, отравляя всё вокруг. Именно этот сон, эта психическая гниль, вызывала то самое вырождение среди людей, делая их тупыми, апатичными, готовой биологической почвой для возвращения хозяев.

Гул нарастал, превращаясь в оглушительный, монотонный напев. Это была музыка сфер, но музыка безумная, разрывающая душу. И в ней начал проступать голос. Вернее, подобие голоса. Оно было похоже на скрежет камня по камню в толще земной коры, на лопанье миллионов пузырей, на шёпот самого времени.

«Смотри… Смотри и помни… Мы были. Мы есть. Мы будем. Маяки зажгутся вновь. Звёзды сходятся. Плоть готова к принятию. Слушай Зов…»

И он увидел Их. Не самих Древних, а их тени, их отражения в кривых зеркалах иных измерений. Титанические, студенистые формы, усеянные светящимися глазами, щупальца, способные обвить целый мир, крылья, от которых тень ложилась на целые галактики, хитин прочнее самых лучших сплавов. И он понял, что человек — лишь случайная плесень на теле бесконечно древнего, бесконечно равнодушного Бога, который может проснуться одним движением и стереть её, даже не заметив.

Видение достигло пика. Он увидел сам себя, крошечного, ничтожного, стоящего на берегу, а из бирюзовых вод поднимались исполинские, не поддающиеся описанию массы плоти и камня, затмевая собой солнце, луну, небо… И от этого зрелища разум, уже висевший на волоске, отступил. Он почувствовал, как что-то рвётся внутри, в самой основе его «я».

Он закричал. Или ему показалось, что закричал. Но звука не было. Был лишь всё тот же пронзительный, сводящий с ума гул.

Резкий, животный толчок инстинкта самосохранения вырвал его из этого кошмара. Он не помнил, как отпустил пластину, как отшатнулся, падая на спину в песок. Реальность вернулась — резко, грубо, обжигающе ярко. Над ним было бледное осеннее небо, вокруг — песчаные дюны, а перед ним — молчаливые, древние курганы.