Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 28)

Их цель — не завоевание, а уничтожение самого понятия формы. Они ненавидят наши прямые линии, наши скелеты, нашу симметрию, нашу жизнь. Они стремятся стереть творение, растворить его в изначальном бульоне, в Древней Пустоте (Die Alte Leere), где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни вещества.

И колония Грюндхайм, стоит прямиком над величайшим разломом, ведущим в этот кошмар. Наши предки, сами того не ведая, построили город на ране мироздания. Порой, в полной тишине, если приложить ухо к самой земле, кажется, что слышишь не ток грунтовых вод, а мерное, влажное дыхание чего-то невообразимо древнего и безумного, что дремлет прямо под ногами и понемногу просачивается наружу.

Я чувствую, что мои изыскания привлекают… внимание. В последнее время по стенам моего дома ползет странная, маслянистая плесень, которой я не могу дать определения. А по ночам мне чудится шелест множества лапок по каменному полу подвала…

Господи, что же мы потревожили, распахивая эту степь?

Наследие

Записи Иоганна Мюллера, жителя колонии Тигенгоф, Екатеринославская губерния. Октябрь 1824 года.

Сон более не является для меня прибежищем. Он превратился в врата, ведущие в такие глубины отвращения и безумия, что моё пробуждённое сознание отказывается их принять. И всё же, каждую ночь я вынужден возвращаться туда, и каждый раз врата эти распахиваются всё шире.

Всё началось с малого — с чувства непонятной усталости поутру, будто за ночь я не отдыхал, а таскал камни для новой кладки. Затем пришли звуки: приглушённый, мерный скрежет, словно где-то глубоко под домом точили гигантский камень, и влажное, сопящее дыхание, доносящееся не извне, а из самых стен, из-под половиц. Я списывал это на сквозняки в нашем новом, спешно построенном доме и на усталость от бесконечного труда по обустройству этой негостеприимной степи, дарованной нам милостью Императрицы.

Но затем пришли сны.

Первый был обрывочным и туманным. Мне снилось, что я стою около бескрайнего поля, но вместо ковыля и чернозёма под ногами была мягкая, влажная субстанция, похожая на размоченную глину, перемешанную с дроблёным известняком. Воздух был тяжёл и насыщен запахом плесени, разложения и чего-то острого, химического. Я шёл вперёд, и с каждым шагом мои сапоги увязали всё глубже, и эта жижа холодила кожу ледяным, не природным холодом. Впереди, в густом, колышущемся воздухе, мне почудились движущиеся фигуры — неуклюжие, сползающие с самих себя комья. Я попытался крикнуть, но мой голос утонул в густом, вязком молчании этого места. Одно из существ обернулось, и я увидел мигнувший в его глиняной массе окаменелый, бездушный глаз рептилии, вращающийся в пустой глазнице. Я проснулся в холодном поту, сердце колотилось, как птица в клетке.

Следующие ночи были хуже. Сны становились яснее, подробнее, отчётливее. Я словно бы опускался всё глубже в некий многослойный кошмар.

Однажды мне привиделось, что я плыву в абсолютной тьме, но тьма эта была не пустой. Она была плотной, живой. Со всех сторон на меня давили стены из пористой, пульсирующей органической массы, испещрённой трещинами, из которых сочилась едкая слизь. Я чувствовал её движение — медленное, неумолимое, величайшее. Оно не шло сквозь землю; земля растворялась перед ним, переваривалась, чтобы застыть позади в новых, противоестественных формах. Это был не зверь, а сам принцип распада, слепой и неумолимый, движимый лишь одной потребностью — погасить чуждый ему диссонанс жизни. Великий Слепой Червь. Имя пришло мне в сознание само, оставив после себя во рту вкус медной монеты и невыразимого ужаса.

В другом сне я узрел Её. Неподвижный, гигантский мешок плоти, покрытый бесчисленными дыхальцами, каждое из которых обведено хитиновыми пластинками. Из этих жутких пор непрерывно извергалась та самая слизь, основа всего сущего в этом кошмарном месте. А спереди… о, Господи, спереди у неё были щупальца, увенчанные не то яйцекладами, не то жалами. Я видел, как она прикасалась ими к чему-то, что было похоже на спящую овцу, и тело бедного создания начало разбухать, деформироваться, превращаясь в нечто иное, уродливое и послушное. Мать-Слизи. Живая фабрика по переделке мироздания.

Я видел и её отродье. Мерзких Слизиекрылов, парящих на плёнках засохшей слизи, нарушая все законы Божьи и человеческие, их раздутые брюшки кишели личинками, готовыми к новому «посеву». Видел Ткачекрабов, плетущих свои липкие сети из собственных выделений, в которые вплетались и медленно растворялись пойманные твари. Слышал леденящий душу шёпот Многоножек, заползших в щели моего же дома во сне — бессмысленный, монотонный, сводящий с ума.

Просыпаясь, я долго лежал, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к ночной тишине. И мне чудилось, что под отчаянный стук моего сердца пробивается другой звук — тихий, влажный шелест множества маленьких лапок, скребущихся о каменный пол подвала прямо под моей кроватью.

Я начинаю понимать, что это не просто сны. Это воспоминания того, что скрыто. Того, на что мы, слепые и самонадеянные, поставили наши дома и наши плуги. Мы распахали не просто степь. Мы вскрыли рану мироздания.

И Оно начало потихоньку просачиваться наружу. Сначала в сны. А потом…

Записи Иоганна Мюллера. Ноябрь 1824 года.

Я более не могу отрицать реальность происходящего. Кошмар перестал быть уделом ночи; он просачивается в мою обыденную жизнь, как та мерзкая слизь просачивается сквозь щели мироздания. Мои дни превратились в бледную, дрожащую копию яви, преддверие того ужаса, что ожидает меня с закрытыми глазами.

Всё началось с плесени.

Сперва я заметил её в подвале, куда спустился за картофелем. Не обычную, зеленоватую или чёрную, а странную, маслянисто-желтоватую, растущую причудливыми, почти геометрическими узорами на каменной кладке фундамента. Она была холодной на ощупь и отвратительно упругой, будто под тонкой плёнкой пульсировала жизнь. Я попытался соскрести её ножом — структура её напоминала не растение, а скорее засохшую кожу или хрящ. От неё исходил тот самый сладковато-гнилостный запах, что преследует меня в снах.

А ночью… о, этой ночью сон был иным. Я не летал в безднах и не брел по глиняным пустошам. Я стоял в своём же подвале. Всё было как в действительности: те же полки, тот же запах земли и овощей. Но с потолка и стен свисали густые, влажные нити той самой паутины, что плетут Ткачекрабы. Они мерно покачивались, и по ним, словно питательный сок по стеблям, пульсировало мутное свечение. В углу, там, где я соскрёб плесень, теперь зияла дыра — не пролом, а словно размягчённый, расползшийся участок стены, превратившийся в нечто среднее между губкой и язвой. Из неё сочилась та самая субстанция, медленно, но верно заполняя подвал.

И я понял, что не один. Из теней, из-за бочек, выползли они. Бледные Моллюскообразные. Бесформенные, студенистые сгустки, оставляющие за собой влажный, блестящий след. Они медленно текли в мою сторону, не с враждебностью, а с отвратительным, безразличным любопытством. Их тела на мгновение принимали знакомые очертания — то гигантской пиявки, то улитки без раковины, усеянной щупальцами, — чтобы затем снова расплыться в аморфную массу. Они были «кровью» системы, и они изучали новую среду обитания. Мой подвал. Мой дом.

Я проснулся с криком, зажатым в горле. Комната была погружена в кромешную тьму, но мне почудилось, что по стене у кровати что-то медленно, плавно скользнуло. Я зажёг свечу дрожащими руками. Ничего. Лишь тень от комода. Но запах… слабый, едва уловимый шлейф того самого кошмарного аромата висел в воздухе.

С тех пор я почти не сплю. Я сижу в своей комнате, прислушиваясь к дому, который скрипит и стонет так, будто вот-вот рухнет. Но это не скрип дерева. Это иной звук — влажный, похожий на трение мокрой кожи о камень. Он доносится из-под пола.

Сегодня днём, в отчаянии, я пошёл к пастору. Я пытался говорить облечь свои страхи в расплывчатые слова о «духовной тоске» и «ночных тревогах». Благочестивый старец выслушал меня, кивая, и прописал мне усилить молитвы и не предаваться праздным мыслям. Он сказал, что тяготы колониальной жизни и тоска по покинутой родине могут породить любые фантазмы. Я видел в его глазах лишь снисходительное сочувствие и лёгкое беспокойство за мое душевное здоровье. Он не почувствовал того, что чувствую я. Он не слышит по ночам влажного дыхания земли.

Теперь я сижу за своим столом и пишу это. Свеча отбрасывает на стены неверные, пляшущие тени. Каждая из них на мгновение кажется мне очертанием чего-то чудовищного — извивающимся щупальцем, многоногой тенью сороконожки, расплывчатым контуром сгустка.

Но хуже всего — это тишина. Та самая, что наступает между скрипами дома. Потому что в этой тишине я начинаю различать его. Едва слышный, похожий на шорох множества иголок по пергаменту… шёпот. Нечленораздельный, лишённый смысла, но от этого ещё более жуткий. Он льётся отовсюду: из-под пола, из щелей в стенах, словно сам воздух нашептывает мне на ухо безумие. Это они. Шепчущие Многоножки. Они уже здесь. Они готовят почву.

Я чувствую, как моё сознание начинает поддаваться. Граница между сном и явью истончается, как гнилая ткань. Сквозь неё проступает кошмарный лик истинной реальности — реальности Под-Слоя, мира без формы.