Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 30)

Я перестал спускаться в подвал. Теперь он сам поднимается ко мне.

Сегодня утром я увидел первого Камнеполза. Не во сне. Здесь, в горнице.

Он выполз из-под печи — медленный, неуклюжий ком влажной глины и щебня, величиной с большую собаку. Его тело перекатывалось, как густая смола, и в его массе на мгновение появлялись и исчезали то оскаленные хитиновые жвала, то пустые глазницы, то обломки рёбер какого-то мелкого животного. Он оставлял за собой блестящий, липкий след. Он не проявил ко мне ни малейшего интереса. Он просто прополз через всю комнату, его многочисленные, бесполезные конечности (то ли лапы, то ли отростки) шуршали по полу, и скрылся в тёмном углу, словно растаял в самой тени. Он был здесь, потому что этот мир уже стал для него своим.

Я не двинулся с места. Не закричал. Какое-то оцепенение, вызванное шёпотом и ужасом, сковало меня. Я лишь смотрел на тот влажный след на полу. Он вёл от печи к стене. И стена в том месте… казалась ещё более мягкой, ещё более живой.

Потом пришли мухи. Нет, не мухи. Слизиекрылы.

Они не влетели в окно. Они материализовались прямо в густом, спёртом воздухе комнаты — с тихим, влажным хлопком, будто лопнул пузырь. Их крылья — это плёнки высохшей слизи, мерцающие радужным, маслянистым блеском. Они не жужжали. Они парили в полной тишине, нарушая все законы, их раздутые, личиночные брюшки колыхались словно желе. Один проплыл прямо перед моим лицом. Я видел его ротовой аппарат — не хоботок, а содрогающийся венчик мелких, склизких щупалец. Они искали место. Место для посева.

Один из них приземлился на мою кровать. На моё одеяло. Его брюшко содрогнулось, и на грубую шерсть выплеснулась капля мутной, молочной жидкости. Она тут же впиталась, и на том месте осталось жирное, желтоватое пятно. Я наблюдал, как это пятно пульсирует, как в нём что-то зреет.

Я наконец сорвался с места. С диким, хриплым криком я набросился на тварь, ударил её кулаком. Она не улетела. Она лопнула под моим ударом с отвратительным хлюпающим звуком, обдав мою руку тёплой, гнилостной слизью и десятками крошечных, белых, шевелящихся личинок.

Я вытер руку об стену, о свою одежду, чувствуя, как меня рвёт. Личинки… они уже повсюду. В доме. Возможно, уже на мне.

Я запер все окна и двери, хотя понимаю — это бессмысленно. Они не приходят извне. Они просачиваются изнутри. Из-под пола. Из стен. Из самого воздуха.

Снаружи стоит морозная, ясная декабрьская ночь. Я вижу сквозь заледеневшее стекло огни в домах соседей. Они ужинают, молятся, укладывают детей спать. Они не видят, не слышат, не знают. Их мир ещё цел. Мой мир сузился до этих четырёх стен, которые постепенно превращаются в плоть. Я сижу посреди комнаты, и кажется, будто я нахожусь в желудке какого-то чудовища, которое медленно, неотвратимо начинает переваривать меня.

Шёпот усиливается. Дыхание под полом становится глубже. Стены истончаются с каждым ударом моего сердца.

Сквозь нарастающий гул я начинаю слышать новый звук. Влажный, размеренный, похожий на работу гигантского сердца.

Бум… Бум… Бум…

Это бьётся сердце Под-Слоя. Оно бьётся прямо под моим домом.

И оно ускоряется.

Записи Иоганна Мюллера. Последние числа декабря 1824 года.

Я не спал три дня. Сон — это капитуляция. Это добровольное погружение в их лоно. Я боюсь, что если я закрою глаза, то открою их уже по ту сторону — в мире, где стены это не древесина и камень, а сплошная, пульсирующая плоть.

Мой рассудок трещит по швам, как стены моего дома. Я пишу, потому что это единственное действие, что ещё отделяет меня от них. Чернила на бумаге — последняя твёрдая вещь в расплывающемся мире.

Шёпот перестал быть просто звуком. Он стал физическим ощущением. Он вибрирует в моих зубах, щекочет извилины мозга, заставляет дергаться мелкие мышцы на лице. Он зовёт меня по имени. Не голосом, а самим своим ритмом, который теперь отчётливо складывается в два слога: «Ио-ганн… Ио-ганн…». Это не приглашение. Это констатация факта. Я уже стал частью их, просто ещё не принял этого.

Дом… О, Господи, дом!

Пол под ногами больше не деревянный. Он упругий, резиноподобный, покрытый тонкой, влажной плёнкой. При ходьбе он слегка пружинит, и из-под него выдавливаются капельки тёплой, солёной жидкости. Стены окончательно потеряли твёрдость. Они дышат глубоко и ровно, и их поверхность стала тёплой, как кожа больного лихорадкой. Обои содраны, и теперь я могу видеть это — поверхность испещрена сетью тонких, синеватых сосудов, которые пульсируют в такт тому самому сердцебиению из-под пола. Бум… Бум… Бум…

Пахнет теперь не плесенью. Пахнет утробой. Кровью, плацентой и чем-то древним, минеральным.

Вчера я увидел Её лицо.

Я сидел, уставившись в стену напротив, и вдруг заметил, как структура сосудов и пор начинает меняться. Они сдвигались, переплетались, образуя знакомые, но чудовищно искажённые черты. Проступили два углубления, похожие на глазницы, разрез, напоминающий рот. И это «лицо» на миг ожило — кожа стены натянулась в подобии улыбки, полной безмерной, инопланетной насмешки. Это была Мать-Слизи. Она наблюдала за мной через плоть моего собственного дома. Я закричал и швырнул в стену чернильницу. Чернила растеклись по стене, как кровь, и впитались, не оставив следа. Лицо расплылось.

Они повсюду. Камнеползы теперь просто лежат неподвижными, дышащими грудами в углах, медленно сливаясь с полом и стенами, становясь частью интерьера. Бледные Моллюскообразные плавают в лужах тёплой слизи на полу, их формы постоянно меняются, то сливаясь в одну массу, то разделяясь. Они — белые кровяные тельца в этом новом теле.

Я голоден. Я не могу есть. Продукты в кладовой покрыты той же бледной плёнкой, они шевелятся. Я пытался откусить кусок хлеба, но он был мягким, как плоть, и на вкус… на вкус как мясо, но не животного. Что-то иное.

Сегодня произошло самое ужасное. Шёпот смолк.

Тишина оказалась оглушительной. Я сидел, прислушиваясь к бульканью и пульсации вокруг, и вдруг понял, что шепота нет. Лишь тяжёлое, влажное дыхание дома.

И тогда я услышал Голос. Он пришёл не извне. Он возник прямо у меня в голове, громкий, ясный и абсолютно чуждый. В нём не было эмоций. Лишь непреложный факт.

«Пора. Врата готовы. Прими дар.»

Дверь в подвал, которую я заколотил досками, медленно, без всякого звука, растворилась. Дерево размягчилось, поплыло, как воск, и слилось со стеной, образуя гладкий, слизистый проход. Из чёрного зева потянуло тем самым холодом древних глубин.

И из темноты на свет выползло… нечто. Не тварь. Не порождение. Это был дар.

На полу передо мной лежал спелый, влажно блестящий плод, размером с человеческую голову. Он был слеплен из всего, что я знал — я видел в его полупрозрачной оболочке волокна древесины, щепки, обломки костей мелких грызунов, крупинки почвы и камешки. Но всё это было сплавлено в нечто новое, идеально круглое, пульсирующее слабым внутренним светом. Он пах не смертью. Он пах… возможностью. Концом борьбы. Покоем.

Я знаю, что это. Это причастие. Плоть и кровь этого нового мира.

Голос в моей голове промолвил: «Съешь. Стань частью Целого. Перестань страдать.»

Я… я смотрю на него. Моё тело сотрясает голод, какой я никогда не знал. Это не голод желудка. Это голод души, уставшей от ужаса.

Моя рука тянется к плоду. Он тёплый.

Я не знаю, сделаю ли я это. Я не знаю, осталось ли во мне что-то человеческое, что может отказаться.

Бум… Бум… Бум…

Сердцебиение ждёт моего решения.

Это последняя запись.

Я не могу больше называть это дневником. Это — последний крик души, запертой в плоти, которая более не принадлежит ей. Чернила плохо ложатся на бумагу — листы влажные, покрытые тонкой плёнкой, они впитывают слова, как промокашка впитывает кровь.

Я не съел плод. Нет. Но я прикоснулся к нему. И этого оказалось достаточно.

В тот миг, когда мои пальцы коснулись упругой, тёплой оболочки, мир перевернулся. Вернее, он не перевернулся — он разверзся.

Голос в моей голове взревел от удовлетворения, и стены дома содрогнулись в ответ. Пульсация стала яростной, неистовой. Свет померк, и его сменило то самое фосфоресцирующее свечение из моих кошмаров, исходящее теперь от каждой поверхности.

Плод в моей руке распух, его оболочка лопнула. Но из него не хлынула жидкость. Из него потянулись нити. Тонкие, липкие, светящиеся нити, точно паутина Ткачекраба. Они обвили мою руку, мою кисть, мои пальцы с нежностью любовника и силой удава. Они впились в мою кожу, но боли не было — лишь ледяной холод, расползающийся по венам.

И знание. Мгновенное, всеобъемлющее знание хлынуло в меня через эти нити.

Я увидел Великого Слепого Червя не как образ в кошмаре, а как данность. Он был здесь, прямо подо мной, на глубине в полверсты. Его гигантское тело, конгломерат камня, хитина и протоплазмы, медленно, вечно двигалось, переваривая пласты породы, расширяя свою нору-утробу. Он не спал. Он работал. Он готовился.

Я ощутил бесчисленные жизни его порождений — не как отдельных существ, а как клеток единого организма. Я чувствовал, как Камнеползы запечатывают последние трещины в скальном основании колонии. Как Слизиекрылы роятся в подземных пустотах, готовые к вылету. Как Шепчущие Многоножки оплели своими телами фундаменты каждого дома в Тигенгофе, их коллективный разум усыпляя волю спящих людей, готовя их к принятию.