Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 27)

Сначала было приятно. Узнавали на улицах. Просили сказать что-нибудь… любое слово. «Скажите про хлеб! Скажите про лён!». Они слушали не смысл, а звук. Их глаза стекленели, они замирали, будто загипнотизированные. Я думал — вот он, успех. Признание.

Но потом я начал замечать Других.

На окраинах полей, у линии горизонта, где степь сливается с маревом. Высокие, неясные фигуры. Они не приближались. Они просто стояли и наблюдали. Ветер доносил оттуда не речь, а нечто иное — подобие шёпота, похожее на шипение незаземлённого радиоприёмника. Иногда в нём проскальзывали обрывки слов, похожих на тюркские или на скифские наречия, которым тысячи лет. Этот шёпот, он… прилипал к моему голосу. Он звучал в эфире вместе со мной.

Я начал меняться. Собственные воспоминания стали блёклыми и неважными. Голос матери, который я так четко вспоминал, заменился в моей голове моим же, эфирным, позывным. Я ловил себя на мысли, что смотрю на людей свысока, с холодным недоумением — зачем они суетятся, эти мимолетные существа? Их заботы, их жизни казались мне ничтожными перед лицом того бескрайнего, безразличного пространства, что звало меня.

Я пытался сбежать. Уехал в глухую деревню, в бывшую немецкую колонию. Думал, там тишина. Но и там, из ретранслятора на главной улице, доносился мой собственный голос, призывающий и чистый. А старый колхозник-немец, приютивший меня, всю ночь напролет смотрел в стену и шептал на своем диалекте: «Der Wind trägt Ihre Stimme… Sie hören zu…» — «Ветер носит ваш голос… Они слушают…»

Они. Дети Бескрайности. Так я их называю.

Они не злы. Они просто… пусты. Как степь. Как ветер. Им понравилась вибрация моих голосовых связок, и они решили взять её себе. Сделать частью своего вечного, безличного хора. Моя слава — это не признание людей. Это метка. Это клеймо, которое они поставили на меня, чтобы легче было найти и забрать.

Самое ужасное началось позже. Женщины… они стали говорить странные вещи. Не о любви, не о чувствах. Они говорили: «Каким голосом будут говорить ваши дети! Они будут повелевать ветром!». Они видели не меня, а функцию. Пустоту, наделённую звуком.

Я смотрю в зеркало и вижу, как мои черты становятся размытыми, невыразительными, будто лицо на старой, выцветшей фотографии. Я исчезаю. Остаётся лишь голос. Эхо. Инструмент.

И они уже близко. Они идут не по дороге. Они идут сквозь эфир. Сквозь сам воздух. Вы слышите?

Вы слышите этот шум на записи? Этот ровный, тихий шёпот на заднем плане? Это не помехи от аппаратуры.

Это они. Они уже здесь.

<Конец расшифровки>.

Приложение: Рапорт участкового уполномоченного с. Розенталь. На момент задержания гр-н Кляйн находился в заброшенном поле. Он стоял, обратившись лицом к степи, и монотонно, без остановки, на одной ноте, проговаривал текст последней агитационной передачи. Вокруг него, по словам понятых, «воздух дрожал, как в жаркий день, но было холодно». При попытке приблизиться у двух колхозников началась резкая головная боль и временная потеря памяти. Гр-н Кляйн сопротивления не оказал. Рекомендован для перевода в спецучреждение в Горьком для дальнейшего изучения. Все записи голоса гр-на Кляйна изъять из эфира. Опросить сотрудников радиокомитета на предмет аналогичных симптомов.

Дневник исследователя

Запись от 17 июня 1874 года. Колония Викерау, Причерноморье.

Мой интерес к местной фауне и геологии постепенно привёл к странным и тревожным открытиям, которые я более не могу доверить ни коллегам из Общества Естествоиспытателей, ни, упаси Боже, пастору. Сие есть плод многолетних наблюдений, и я заношу их в сей журнал дабы сохранить для потомства, ежели мои худшие опасения не сбудутся.

Под нашими плодородными степями, под пластами глины и известняка, покоится нечто, не поддающееся никакой классификации Линнея или Кювье. Местные старообрядцы и татары шепчутся о «Подспудном Царстве», и я начинаю верить, что это не метафора.

Я составил каталог существ, о которых удалось собрать из обрывков легенд, моих собственных кошмаров и тех… образцов, что я находил в глубоких пещерах.

Я начинаю различать структуру в их кажущемся хаосе. Это не просто дикие твари; это проявления единой, чудовищной воли.

1. ВЛАСТИТЕЛИ ХАОСА.

Великий Слепой Червь/Первый Нарост (Der Erste Auswuchs) Сие не есть существо в привычном понимании. Это биогеологический конгломерат. Его «тело», если это можно так назвать, — это движущаяся скважина, саморазрушающаяся пещера. Внешние слои — это сплавленная магматическая порода, испещрённая трещинами, из которых сочится едкая, обжигающая слизь. Глубже — слои хитина, не от членистоногого, а будто от гигантского таракана, вплавленные в камень. И глубже всего — пульсирующая, пористая органическая масса, напоминающая одновременно лёгкое, грибницу и мозговое вещество.

Он не движется сквозь землю. Он переваривает её. Порода впереди него размягчается, становясь похожей на влажный песок, а позади — застывает в новые, неестественные минеральные формы. Он слеп, но обладает иным чувством — он ощущает жизнь как невыносимый раздражитель, как диссонанс. И движется к её источникам, чтобы погасить их.

Мать-Слизи (Schleim-Mutter) Если Слепой Червь — принцип, то она — его утроба. Её основное тело — это гигантский, неподвижный мешок-яичник, покрытый не порами, а дыхальцами, как у личинок насекомых, каждое из которых окружено хитиновыми пластинками. Из этих дыхалец непрерывно выделяется субстанция для творения.

Но у неё есть «лицо» — вернее, передний конец, увенчанный щупальцами. Эти щупальца — не для движения. Каждое из них оканчивается чем-то вроде яйцеклада насекомого или жала осы. Ими она не жалит, а впрыскивает свою разлагающую слизь в тела жертв, преобразуя их изнутри, или лепит новых тварей из подручного материала — грязи, костей, частей других существ.

Она — живой биохимический реактор, фабрика по уничтожению и переработке реальности.

2. ПОРОЖДЕНИЯ БЕСФОРМИЦЫ (Die Entstellten).

Сии твари суть кошмар естествоиспытателя. Они не имеют постоянной формы, ибо являются лишь временными сгустками воли своих «родителей».

Камнеползы: Существа, чьи тела будто слеплены из влажной глины, щебня и обломков костей; часто инкрустированы окаменелыми глазами рептилий и насекомых, которые хаотично вращаются, ни на чём не фокусируясь. Они перемещаются медленно, как ленивые рептилии, оставляя за собой влажный след. В их массе можно разглядеть вкрапления хитиновых жвал насекомых и пустые глазницы, проступающие на мгновение, чтобы затем утонуть в общей массе.

Слизнекрылы: Наиболее отвратительные творения. Напоминают гигантских мух или комаров, но их крылья — это плёнки из высохшей слизи, а брюшко — раздутый мешок, наполненный мутной жидкостью с личинками. Их ротовые аппараты — это не хоботки, а нечто вроде щупалец голодной актинии.

Их личинки — это червеобразные создания, которые внедряются в сырую землю или трупы и вызывают их набухание, формируя временные пульсирующие «коконы». Взрослая особь не летает в привычном смысле. Она парит на своих слизистых крыльях, нарушая законы тяготения, ища место для нового «посева».

Ткачекрабы: Существа, плетущие ловушки из липких, похожих на паутину нитей, но не из шёлка, а из застывшей слизи и своих собственных выделений. Их паутина — это внешняя пищеварительная система. Попадая в неё, жертва начинает медленно растворяться, а питательные вещества по тончайшим капиллярам из слизи передаются самому крабу. Он не ест — он всасывает себя через свою же сеть. Они имеют множество конечностей, то похожих на крабьи клешни, то на лапки жуков, и используют их для того, чтобы вплетать в свои сети пойманную добычу, медленно растворяя и сливая с собой воедино.

Бледные Моллюскообразные (или Протоплазменные): Ближайшие «дети» Матери. Бесформенные сгустки протоплазмы, способные принимать обличье то гигантской пиявки, то улитки без раковины, усеянной щупальцами. Они являются живыми рассадниками гнили и переносчиками спор ужасной плесени, которая разъедает не только дерево и плоть, но и камень.

Они являются «кровью» системы. Когда один из них находит богатый органический материал (труп, гумус), он не пожирает его, а сливается с ним, увеличиваясь в массе, и затем делится, порождая несколько новых существ.

Шепчущие Многоножки: Длинные, многосегментные твари, похожие на сороконожек, но каждый сегмент их тела — это искажённый рот или орган речи. Они не нападают физически. Они заползают в щели домов, под полы, и издают тихий, монотонный шёпот на языке, которого не может быть. Этот шёпот вызывает мигрени, ночные кошмары и постепенное помутнение рассудка, подготавливая жертву к приходу других тварей.

Хранители Разлома: Крупные, неподвижные существа, похожие на гибрид гигантского моллюска и насекомого-короеда. Они «встроены» в стены глубоких пещер, ведущих в Под-Слой. Их раковины — это наслоения застывшей слизи и минералов, образующие нечто вроде врат. Они не охраняют вход в привычном смысле. Они постоянно выделяют вещество, которое расширяет разлом, не давая ране мироздания затянуться.

Их обитель — Под-Слой (Die Unter-Schicht). Это не ад с котлами и демонами. Это бесконечный, тёмный, насыщенный влагой и склизкими породами конгломерат реальности, где законы биологии и физики теряют силу. Камень там может дышать, а вода — быть твёрже стали. Это антитеза нашему миру, миру формы и жизни.