Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 25)

С азартом, которого не чувствовал со дней студенческой юности, Штерн принялся за работу. Он аккуратно выводил условные значки, соединял их линиями, делал пометки на полях. Пальцы, испачканные чернилами, дрожали, но уже не от страха, а от сосредоточенности. Он чувствовал, как разум, воля возвращаются к нему. Он боролся. Он побеждал.

К полудню карта-схема была почти готова. Штерн откинулся на стуле, любуясь своей работой. Хаос и ужас были заключены в аккуратные геометрические фигуры. Теперь это было явление, которое можно изучать.

В кабинет зашёл Станислав Филиппович, неся два жестяных подстаканника с чаем. — Ну как, товарищ учёный, врага локализовали? — в его голосе звучала лёгкая, усталая усмешка.

Штерн с торжеством указал на свою схему. — Смотрите. Все точки лежат почти на одной линии. Явная закономерность! Это доказывает, что мы имеем дело не с мистикой, а с… с неизученным природным явлением! Возможно, акустическим эффектом определённого рельефа, геомагнитными аномалиями…

Он говорил горячо, с жаром, и председатель слушал его, молча попивая чай. Потом медленно подошёл к карте, внимательно посмотрел на усердно выведенные значки и покачал головой. — Андрей Викторович. Вы тут хутор Клейнфельд отметили. И Розенталь.

— Да, конечно! По рассказам, там тоже… — Их нет, — тихо перебил Станислав Филиппович.

Штерн замер. — Как… нет? — Нет. Клейнфельд был затоплен во время наводнения тридцать второго года. Людей переселили. А Розенталь… — Он тяжко вздохнул. — Розенталь был на оккупированной территории. Осенью сорок третьего там шли бои. От него ничего не осталось. Ни камня на камне. Люди… люди тоже почти все полегли. Мы после войны даже не стали его восстанавливать. Место проклятое.

Учитель уставился на свою карту. Аккуратные кружочки, которые он с такой тщательностью выводил, вдруг запылали на бумаге, как раскалённое железо. Он вскочил, схватил районную карту со стены, впиваясь в неё глазами. Он искал названия. Клейнфельд. Розенталь. Их не было. Ни на старой карте, ни в его памяти. Он отметил их… но он не мог их вспомнить. Он отметил пустоту. Он нанёс на карту места, которые стёрло не только с земли, но и из истории и из человеческой памяти.

Его схема была не картой аномалий. Она была картой забвения. Он не изучал явление — он подчинялся его логике, сам того не ведая. Он отмечал точки, где «Ветер» уже победил.

Рука задрожала. Он отшатнулся от стола, и жестяная кружка с чаем упала на пол, оставив на карте бурое, бесформенное пятно, которое медленно расползалось, поглощая нарисованные им значки.

— Оно… оно заставляет меня помнить то, чего нет, — прошептал Штерн, и голос его сорвался. — Или… я забыл то, что было?

Станислав Филиппович молча поднял кружку. Его лицо было невозмутимым, но в глазах стояла та же самая, знакомая уже Штерну, древняя усталость. — Я же говорил. Он сдувает. Поселки. Имена. Память. Теперь он и до ваших карт добрался, Андрей Викторович. Вы думали, вы его изучаете. А это он изучает вас. Проверяет, что вы уже забыли, а что ещё можно стереть.

Председатель вышел, оставив учителя одного перед испорченной картой. Штерн смотрел на бурое пятно, которое медленно поглощало нарисованный им мир. И ему почудилось, что из-под него проступают искажённые, стёртые черты другого, гораздо более старого изображения. Бескрайняя степь и одинокие, безликие камни, смотрящие в пустоту.

Его победа оказалась поражением. Его разум оказался союзником того, с чем он пытался бороться.

После провала с картой Андрей Викторович замкнулся. Он перестал задавать вопросы, избегал разговоров со Станиславом Филипповичем, чей взгляд, полный древней, понимающей жалости, стал для него невыносим. Он механически вёл уроки, слыша собственный голос как бы со стороны, удивляясь его ровному, почти нормальному звучанию. Внутри же всё было выжжено дотла. Он понял главное: бороться невозможно. Можно лишь наблюдать за тем, как тебя медленно стирают, как карандашный рисунок на полях детской тетрадки.

Последним оплотом, его ковчегом памяти стали не записи, а фотография. Единственная, которую он привёз с собой из Ленинграда. Старая, потёртая на сгибах карточка, где он, мальчик лет семи, стоит рядом с матерью. Она в простом платье, улыбается своей тихой, сдержанной улыбкой, положив руку ему на плечо. Это было щитом. Пока Штерн помнил её лицо, то помнил, кто он. Помнил, что у него есть прошлое, что он не просто пылинка, занесённая в эту богом забытую степь равнодушным ветром.

Вечерами, закрывшись в своей комнате при школе, Андрей доставал фотографию из потёртого бумажника и подолгу вглядывался в неё, как будто совершая некий ритуал. Он вспоминал запах духов, звук голоса, читающей ему на ночь сказки. Эти воспоминания были яркими, живыми. Они согревали изнутри, отгоняя ледяное дыхание степи.

Но однажды вечером всё изменилось.

Штерн сидел за столом, фотография лежала перед ним. За окном начинался осенний туман — густой, молочно-белый, окутавший Антоновку мертвенной пеленой. В комнате было тихо, лишь слышалось собственное неровное дыхание Штерна.

Он вглядывался в лицо матери. И вдруг понял, что не может вспомнить название тех духов, которые она так любила. Это был нежный, цветочный аромат, он знал его всю жизнь, он мог узнать его среди тысяч других… но название исчезло. Выпало из памяти, как выпадает зуб, оставляя после себя лишь кровавую, онемевшую лунку.

Андрей заморгал, пытаясь отогнать накатившую панику. Он перевёл взгляд на свои детские руки на фотографии, на выцветшие тени на асфальте… и тогда заметил нечто странное. Белый туман за окном, густой и неподвижный, казалось, просачивается в комнату. Не через щели, а просто наполняя собой пространство, делая воздух вязким и мутным.

И в этой мути лицо его матери на фотографии начало расплываться.

Сперва стали стираться черты. Контур носа, линия губ — они теряли чёткость, становясь размытыми, как у импрессиониста. Он в ужасе протёр глаза, но это не помогло. Процесс продолжался. Теперь Штерн не мог разглядеть выражения её лица. Исчезла та самая добрая, лучистая улыбка. Осталось лишь бледное, безличное пятно.

— Нет, — простонал Штерн, хватая фотографию и поднося её к керосиновой лампе. — Нет, нет, нет!

Но чем ближе он подносил снимок к свету, тем сильнее оно расплывалось. Словно кто-то невидимый водил ластиком по нижнему слою, стирая самое дорогое. Теперь он видел лишь овал лица, тёмные пятна на месте глаз и… пустоту. Ту самую, безразличную, всепоглощающую пустоту, которую он видел в каменной бабе.

Штерн отшвырнул фотографию, как отшвырнул бы раскалённый уголь. Она упала на пол лицевой стороной вниз. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на её белую изнанку, на которой его дрожащей рукой было когда-то выведено:

«Ленинград, 1925 г.».

Он больше не плакал. Внутри него было только холодное, бездонное отчаяние. «Ветер забытья» больше не дул из степи. Он дул теперь из него самого. Он пожирал изнутри, пожирал прошлое, любовь, личность. Он стирал мать.

Он поднял фотографию. Перевернул. На ней по-прежнему было лишь размытое, неузнаваемое пятно. Но теперь, присмотревшись, показалось, что в этом пятне угадываются иные, чужие черты. Сухие, жёсткие, как выветренный камень. И глаза… пустые глазницы, смотрящие на него с холодным любопытством.

Он не видел их глазами. Он видел их памятью. Памятью, которая теперь принадлежала не ему.

А за окном, в неподвижном, белом тумане, что-то засвистело. И на этот раз свист был не бессвязным. В нём, сквозь вой ветра и скрежет песка, Штерн уловил своё имя. Произнесённое на забытом языке кочевников. Его звали. Не с ненавистью. Не со злом. Его звали домой. В небытие.

Андрей Викторович Штерн закрыл лицо руками. Впервые он не просто боялся. Он чувствовал себя преданным. Преданным собственной памятью, своим разумом, самой своей душой. И в этой тишине, прерываемой лишь свистом из тумана, он начал медленно, почти беззвучно, плакать.

Последние дни Андрея Викторовича в Антоновке были отмечены неестественным спокойствием. Он больше не метался, не вёл дневников, не искал ответов. Казалось, буря внутри утихла, но не потому, что миновала, а потому, что выжгла всё дотла, оставив после себя идеальную, безмолвную равнину. Он стал похож на ту самую степь осенью — пустую, прозрачную, готовую принять в себя первую зимнюю стужу.

Станислав Филиппович, наведавшись в школу, увидел Штерна сидящим в пустом классе у окна. Учитель не читал и не писал. Он просто смотрел на ковыль, колышущийся под порывами ветра, и его пальцы едва заметно двигались по столу, повторяя замысловатый, неведомый ритм. — Андрей Викторович? — окликнул его председатель. — Как вы? Штерн медленно повернул голову. Его глаза были странными — не стеклянными и пустыми, как у кататоника, а глубокими, как ночное небо над степью. В них было не безумие, а знание. Нечеловеческое, невыразимое знание. — Они не злы, Станислав Филиппович, — тихо сказал Андрей, и голос зазвучал чуть хрипло. — Они просто… есть. Как ветер. Как горизонт. Мы для них — лишь мимолётный узор на песке. И этот узор скоро будет сдут. Штерн говорил без страха, с лёгкой, леденящей душу печалью. Председатель понял, что пытаться вывезти его теперь бесполезно. То, что сидело перед ним, было уже не товарищем Штерном. Это был сосуд.