Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 24)

Его спасительной гаванью стал школьный архив — пыльные папки с отчётами, старые классные журналы на готическом немецком, пожелтевшие фотографии строгих мужчин в котелках и женщин в чепцах. Здесь был порядок, пусть и архаичный. Здесь можно было дышать.

Его работу прервал Станислав Филиппович, председатель местного сельсовета, бывший красноармеец, человек с лицом, обветренным степными суховеями, и спокойными, умными глазами.

— Андрей Викторович, к вам просьба, — сказал он, сняв фуражку и вытирая платком лоб. — Дело щекотливое. Вчера ребятня на дальнем выгоне, у старого скифского кургана, что-то откопала. Каменную бабу. Не целиком, обломок. Доложили мне. Я понимаю, вы историк, ваш взгляд нужен. Может, ценность представляет? А то мужики уже шепчутся, будто это не к добру.

— Конечно, Станислав Филиппович, посмотрю.

Дорога на выгон заняла добрый час. Колеса телеги подпрыгивали на кочках, и Андрей Викторович ловил себя на том, что вглядывается в горизонт, будто ожидая увидеть тот самый, высохший как щепка, силуэт.

Обломок каменной бабы лежал у подножия кургана — невысокого, поросшего бурьяном холма, который был древнее всех здешних родов и память о котором потерялась в веках. Это была верхняя часть статуи, по грудь. Время и бесчисленные ветра стёрли черты лица почти до гладкости, оставив лишь намёк на глазницы и длинный, прямой нос. Не было ни рта, ни выражения. Только безразличная, абсолютная пустота.

Но больше всего учителя поразило не это. Вокруг находки, на площади в несколько метров, степь была… мёртвой. Трава здесь пожухла и полегла не от жары, а будто от мгновенного, невидимого удара, превратившись в серый, безжизненный пепел. Не слышно было ни стрекота кузнечиков, ни пролетающих птиц. Воздух стоял недвижимо и был густым, как сироп.

— Вот она, — бросил Станислав Филиппович, не подходя близко. — Нехорошее место. Собаки, которые с ребятами были, визжали и домой убежали.

Штерн сделал шаг вперёд. Пыль хрустнула под ботинком. Он наклонился, чтобы рассмотреть камень ближе. И в тот же миг лёгкий, едва уловимый ветерок донёс до него тот самый звук. На этот раз тише, но отчётливее. Он шёл не из степи. Звук исходил от камня. От этих слепых, ничего не видящих глазниц.

Это не были слова. Это было чувство, облечённое в звук. Чувство бесконечного одиночества, забвения, тоски по чему-то такому давно утраченному, что даже память о самой утрате стёрлась. Звук пустоты, длящейся вечность.

Штерн резко выпрямился и отшатнулся, почувствовав лёгкое головокружение. В ушах звенело. — Надо… Надо его убрать, — с трудом выдавил он. — Закопать обратно. Глубоко.

Председатель смотрел Штерна внимательно, но без удивления. — Так и думал. Нечего этому… тут валяться. Всё, Андрей Викторович, поехали. Я вечерком с мужиками приеду, закопаем.

Они молча ехали обратно. Учитель обернулся только один раз. Курган медленно тонул в мареве жаркого дня. И ему снова показалось, что на его вершине, на самом краю неба, стоит одинокий, тонкий силуэт и смотрит им вслед. Не с враждебностью. С равнодушием пастуха, наблюдающего за двумя муравьями, ползущими по бескрайней земле.

Вернувшись в школу, Штерн попытался записать день в журнал. Но когда он взглянул на строки, сделанные его собственной рукой утром, то с ужасом осознал, что не может вспомнить названия немецкого месяца, который только что изучал. Память выскоблила это аккуратно и бесследно, оставив в сознании лишь гладкое, безвольное пятно забвения.

Лучи низкого осеннего солнца, пробивавшиеся сквозь пыльные стёкла, лежали на партах длинными баррикадами, в которых кружились мириады пылинок. Андрей Викторович Штерн сидел в учительской, перед собой расстелив чистый лист бумаги и обмакнув перо в чернильницу.

Он решил бороться. Разум был его единственным оружием, и Штерн доверял ему. Если сущность, скрывающаяся в степи, пожирала память, он будет фиксировать всё. Всё, что видел, слышал, чувствовал. Он создаст хронологию, архив ужаса. Это успокаивало — мысль о том, что можно систематизировать даже сам иррационализм.

Перо заскрипело по бумаге.

«23 сентября. Зафиксирован акустический феномен — устойчивый, многоголосый свист, источник которого невозможно локализовать. Вызывает острые приступы экзистенциальной тоски, чувство собственной ничтожности перед лицом бескрайнего пространства…»

Он писал, стараясь быть максимально объективным, сухим, как отчёт для РОНО. Но слова казались беспомощными. Как описать вкус страха? Как передать на бумаге давление той абсолютной, равнодушной пустоты?

«…Обнаружен артефакт — фрагмент каменного изваяния т. н. «скифского» типа. Отличительная черта — полная эрозия лицевой части. Артефакт является эпицентром аномальной зоны: локальное выгорание флоры, отсутствие фауны…»

Внезапно он остановился. Андрей Викторович пытался вспомнить точную дату своего приезда в Антоновку. Это было важно для хроники. Месяц он помнил — сентябрь. Но число… Восемнадцатое? Двадцатое? В голове была пустота, ровная и гладкая, как лицо каменной бабы. Он напрягся, перебирая в памяти вчерашний день, позавчерашний… И с ужасом обнаружил, что дни сливаются в одно сплошное, серое пятно. Он помнил обрывки: лицо председателя, пыль на дороге, вкус куска хлеба с салом. Но выстроить их в чёткую, временную последовательность не мог. Невидимый вор побывал в его памяти и унёс самые свежие, самые нежные её нити.

Сердце забилось чаще. Он судорожно принялся листать классный журнал, ища дату своего первого урока. Его взгляд упал на фамилии учеников. И тут он обнаружил вторую пропажу. Имена Марии и Петра, сидевших на первой парте, он помнил отлично. А вот фамилия девочки с косичками с третьего ряда… исчезла. Словно её никогда и не было. Он видел её лицо, помнил её робкую улыбку, но ярлычок с именем стёрся из его сознания.

Паника, холодная и липкая, поползла по спине. Он не просто забывал. У него отнимали прошлое. Самое недавнее. Стирали его связь с миром, делая одиноким и беззащитным.

В этот миг скрипнула дверь. В учительскую вошёл Станислав Филиппович. Его лицо было серьёзным. — Закопали, — без предисловий сказал он, подходя к столу. — Глубоко, как вы и говорили. Мужики работать не хотели, крестились. Говорят, камень на ощупь ледяной был, хоть на солнце пролежал весь день. И… земля там тоже мёрзлая.

Он помолчал, глядя на исписанный лист бумаги перед Штерном. — Вы всё это записываете? — Пытаюсь, — голос учителя прозвучал хрипло. — Станислав Филиппович, вы ведь местный. Ваши предки здесь жили. Они… они никогда не рассказывали о таких вещах? О свисте в степи? О каменных идолах?

Председатель тяжело вздохнул, достал кисет и стал медленно скручивать цигарку. — Рассказывали. Но не как о страшилках. Как о… части погоды. Как о суховее или о засухе. У нас это зовут не свист, а «ветер забытья». Говорят, он дует из самых древних времён, когда здесь ещё не люди жили, а совсем иное. И он сдувает всё. Память. Имена. Целые народы. Скифов сдул. Половцев. Ногайцев. Тех, кто курганы насыпал. Мы, немцы, думали, мы крепче, мы с землёй управляемся, корни пускаем. А потом и нас стало сдувать… революцией, войной… — Он мотнул головой, отгоняя мрачные мысли. — Старики говорили: если ветер забытья называет тебя по имени — ты уже потерян. Ты уже стал частью степи. Пылью на ветру.

Он закурил, и дым в стоячем воздухе комнаты расползся призрачными кольцами. — Я человек советский, в сказки не верю. Но видел сегодня землю, которая мёрзлая в зной. И я вижу ваше лицо, товарищ Штерн. Вы выглядите так, будто месяц в степи без воды провели. Будто вас этим ветром уже немного обдуло.

Андрей Викторович посмотрел на свои записи. Чернила на бумаге вдруг показались ему смешными и жалкими. Как можно запечатлеть бесконечность в клетчатом школьном журнале? Как можно описать небытие?

Он отложил перо. Борьба казалась бессмысленной. Штерн сидел и слушал, как в полной тишине комнаты нарастает тихий, высокий звон. Звон абсолютной пустоты.

Новая идея пришла к ночью, в короткие промежутки между тягучими, ползучими кошмарами, где Штерн блуждал по бескрайней степи под безразличным взглядом каменных ликов без глаз. Он проснулся с единственной ясной мыслью, застрявшей в сознании, как островок тверди в океане безумия: нужно зафиксировать не чувства, а факты. Не интерпретации, а координаты.

Утром, чувствуя себя разбитым и опустошённым, будто его внутренности выскоблили тупым скребком, он отправился в сельсовет. Станислав Филиппович, увидев бледное, осунувшееся лицо, без лишних слов кивнул и разрешил поработать с большой картой района, висевшей на стене в его кабинете.

Карта была старой, ещё довоенной, испещрённой карандашными пометками и пятнами. Но для Штерна она стала глотком свежего воздуха. Здесь был порядок. Здесь были линии, названия, расстояния. Реальность, которую можно было оценить глазами.

Он принёс циркуль, линейку и чистый лист бумаги. План был прост и гениален: отметить на карте все аномальные места. Тот самый курган, где нашли каменную бабу. Место у мельницы, где он впервые услышал свист. Всё, что хоть как-то было связано с проявлениями «Ветра забытья», как назвал это председатель. Он надеялся выявить закономерность, понять логику безумия, нанести его на сетку координат и тем самым лишить власти.