Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 22)

Ефим почувствовал приступ тошноты. Он отвёл взгляд, пытаясь зацепиться за что-то простое, осязаемое. Его глаза упали на стену трансформаторной будки. Кто-то из местных ребятишек вывел там углём кривую надпись: «Здесь был Витя». Рядом кто-то другим, более аккуратным почерком, вывел: «ХУЛИГАНЫ».

Обычные надписи. Знак людей. Знак порядка. Ефим уставился на них, как на священные тексты, пытаясь впитать их банальность, их простой человеческий смысл. «Витя». Имя. Конкретное имя. У Вити есть родители, он, наверное, учится в школе, хулиганит. У него есть прошлое и, предположительно, будущее.

А что есть у него, Ефима Рыбникова?

Он попытался мысленно перечислить. Родители… умерли. Давно. Он с трудом мог вспомнить их лица. Жена… ушла. Сын… отдалился. Работа… однообразная. Дом… пустой.

Пустота. Внутри и снаружи.

Свист вернулся.

Не снаружи, а внутри головы. Тонкий, высокий, неумолимый. Он не был громким, но он перекрывал всё. Он был похож на звук, с которым сыплется песок в глубокой, пещере. Звук забвения.

Ефим заткнул уши пальцами. Бесполезно. Звук шёл изнутри. Он выскабливал его память, выгрызал её, как ветер выгрызает мягкую породу из скалы, оставляя лишь причудливые и бессмысленные формы.

— Нет, — простонал он. — Отстаньте.

Альма подняла голову и посмотрела на хозяина с тревогой. Она не слышала свиста. Она слышала только его страдание.

Ефим вскочил на ноги, делая над собой невероятное усилие. Он должен идти. Он не может оставаться здесь. Этот жёлтый свет — не спасение. Это ловушка. Он освещает его, делая мишенью для того, что скрывается в темноте. Нет, не так. Темнота — это и есть Оно.

Ефим посмотрел в сторону, где должен был быть посёлок. Ничего. Ни одного огонька. Как будто растворился, испарился, был стёрт с лица земли тем самым безразличным дыханием, что сейчас выдувало из него душу.

И тогда он увидел. Не в темноте. В круге света.

Прямо на краю, где жёлтый свет фонаря боролся с наступающей тьмой, лежал небольшой предмет. Обычный с первого взгляда камень. Но его форма была слишком правильной, слишком округлой. Ефим, сам не зная зачем, сделал несколько шагов и наклонился.

Это был не просто камень. Это был обломок. Часть чего-то большего. На его поверхности угадывались остатки резьбы — какие-то завитки, линии, возможно, часть узора. И посередине — фрагмент того, что когда-то было глазом. Всего один каменный глаз, смотрящий в ночное небо с немым укором. Второй половины лица не было, она была отбита.

Артефакт.

Слово снова пришло само, или из учебников, или степей. Обломок древней каменной бабы. Та самая печать небытия, что несёт на себе отсвет Детей Бескрайности.

Ефим застыл, разрываясь между жутким восхищением и животным страхом. Он не должен был его трогать. Он знал это на уровне инстинкта. Но его рука, будто сама по себе, потянулась к нему.

В этот момент Альма зарычала. Низко, зло, полной грудью. Не на камень. Она смотрела в темноту, за пределы света, ощетинившись и поджав хвост. Её рык был полон такой первобытной ненависти и ужаса, что Ефим дёрнулся и отпрянул от обломка.

Он посмотрел туда, куда смотрела собака.

На самом краю света, где тьма была гуще чёрной краски, воздух колыхался. Он дрожал и переливался, как марево над раскалённым железнодорожным полотном. И в этой дрожи на секунду проступили очертания. Высокий, невероятно худой силуэт, который мог быть и человеком, и шестом, и просто игрой света. Он не приближался. Он просто был. Наблюдал с самого горизонта, оставаясь на своём месте, но в то же время находясь здесь, в нескольких десятках шагов.

Он отступил к будке, спина больно ударилась о бетон. Силуэт не двигался. Он просто висел в темноте, беззвучный и безразличный, как сама бесконечность.

Свист в голове Ефима нарастал, превращаясь в оглушительный вой. Он больше не слышал рыка Альмы. Он видел, как её пасть раскрывается в беззвучном лае, как шерсть встаёт дыбом на её загривке, но не слышал ничего, кроме всепоглощающего гула небытия.

И в этом гуле окончательно растворилось последнее, что он так отчаянно пытался удержать в памяти. Имя его сына.

Свист в голове был подобен свисту раскалённого воздуха в топке. Он заполнил всё, выжег все мысли, оставив лишь первобытный, животный ужас. Ефим прижался спиной к холодному бетону будки, цепляясь за его шершавую поверхность, как за последний якорь в бушующем море небытия.

Он видел, как Альма бросается вперёд, за пределы круга света, в ту самую дрожащую темноту, где висел тот невыразимый силуэт. Он видел, как её тело напряглось в прыжке, как оскалились зубы в беззвучном, яростном рыке. И видел, как она пролетела сквозь него.

Не сквозь плоть, а сквозь сам воздух. Силуэт дрогнул, как мираж, распался на мгновение миллионом пылинок, колеблющихся невидимым ветром, и снова сомкнулся. Альма с глухим стуком приземлилась на землю по ту сторону, покатилась по сухой траве и тут же вскочила, ошеломлённая, скуля от страха. Она обернулась, снова зарычала на пустое место.

Оно не было материальным. Его нельзя было укусить, победить, прогнать. Оно просто было. Как закон природы. Как горизонт.

Ефим скользнул по стене будки, опускаясь на корточки. Слезы текли по его щекам, но он не чувствовал их. Он чувствовал только пустоту. Всепоглощающую, тотальную. Он пытался крикнуть, но из его горла вырывался лишь хриплый, беззвучный выдох.

Сын. У меня есть сын. Как его зовут?

Он судорожно рылся в своей памяти, перебирая обрывки, как нищий в поисках хлебной крошки. Мальчик. Светлые волосы. Смех… какой смех? Он не мог вспомнить звука. Первый школьный день… ничего. Пустота. Дыра, на месте которой должно быть самое дорогое.

Свист в голове менялся. Теперь в его многослойном, нечеловеческом звучании проскальзывали намёки на что-то знакомое. Обрывки слов. Не на русском. На каком-то древнем, забытом наречии, полном шипящих и свистящих звуков. Язык ветра, язык бескрайней степи, что помнит копыта скифских коней и шёпот шаманов, давно обратившихся в прах.

И сквозь этот шум он услышал другое. Свой собственный внутренний голос, но какой-то слабый, отдалённый, будто доносящийся из другого конца длинной, тёмной пещеры.

…тиму…

Отзвук. Эхо имени. Последний всплеск утопающего.

…и… тимур…?

Да. Тимур. Его сына звали Тимур. В честь Гайдара, героя. Они с женой так решили. Это имя всплыло из небытия, как пузырь воздуха из тёмной воды, подарив ему секундную, ослепительную вспышку надежды.

— Тимур… — его губы шевельнулись, издавая почти неслышный, сорванный шёпот.

И в тот же миг свист усилился, стал пронзительным, насмешливым, яростным. Он обрушился на это хрупкое воспоминание, как ураган на песчаный замок. Ефим снова увидел его — тот самый силуэт на горизонте. Он не приблизился. Он просто… стал чётче. Контуры стали определённее, хоть и невыразимее. Он был похож на человека, но его конечности были слишком длинными, а голова склонённой под неестественным углом. И в нём не было ничего, кроме абсолютного, леденящего душу безразличия.

Один из Детей Бескрайности. Хранитель забвения.

Воспоминание о сыне померкло, стало блёклым, как выцветшая фотография. Имя снова начало ускользать, расплываться, тонуть в гуле.

— Нет! — это был хриплый, отчаянный крик. Ефим вскочил, сжав кулаки. Он бросился не к силуэту, а к тому обломку камня, что лежал на границе света и тьмы. К тому артефакту с одним глазом.

Он упал на колени перед ним, схватил его. Камень был ледяным, будто вобравшим в себя холод межзвёздной пустоты. Боль, острая и режущая, прошла по ладони — острый край впился в кожу, выступила кровь.

— Помоги! — закричал он камню, этому немому свидетелю эрозии памяти. — Верни мне его! Верни мне имя моего сына!

Но камень был молчалив. Он лишь смотрел на Ефима своим единственным, ничего не выражающим глазом. В его молчании был тот же ответ, что и в свисте, что и в безразличной позе Существа на горизонте. Нет ничего важного. Всё станет пылью. Всё будет забыто. И твой сын, и ты, и сам этот камень.

Отчаяние сменилось тупой, всепоглощающей апатией. Силы покинули его. Ефим разжал пальцы, окровавленный обломок с глухим стуком упал на землю. Он больше не боролся. Он сидел на коленях, опустошённый, и смотрел в тускло мерцающий глаз идола.

Свист в голове стал тише. Он стал частью Ефима. Фоном его собственного сознания. Он выскоблил из него всё, что было дорого, всё, что делало его человеком, и наполнил образовавшуюся пустоту собой. Равнодушием. Бескрайностью.

Он больше не помнил, зачем он здесь. Кто эта собака, что тычется мордой ему в плечо, скуля и повизгивая? Чей это тёплый, живой язык касается его окровавленной ладони? Он отстранился от неё, машинально, без эмоций.

Он поднял голову и посмотрел на Существо. Теперь оно не вызывало ужаса. Оно было… знакомым. Почти родным. Таким же пустым, как и он сам внутри.

Альма, не получая ответа, замолкла. Она села рядом, уставившись на хозяина своими преданными глазами, в которых застыла бездонная печаль и непонимание. Она всё ещё помнила. Она всё ещё боролась. Но её бой был проигран.

Ефим Рыбников медленно поднялся на ноги. Он больше не смотрел на посёлок, которого не было видно. Он не смотрел на собаку. Его взгляд был устремлён в бескрайнюю, тёмную степь, на тот бесконечно далёкий и бесконечно близкий горизонт, где стоял Его безмолвный собрат по забвению.