Денис Лукьянов – Век серебра и стали (страница 4)

– Ха-ха-ха, очень смешно. Трут твои в том числе. – Велимир откашлялся, отмахнувшись от густого терпкого дыма. – Ну так и в чем проблема с этой «Нефертити»?

– Я видел, кто это сделал.

– Ну так зачем тогда ты пришел ко мне? Тебе прямая дорога в жандармерию! А, нет, забудь. Знаю зачем – в жандармерию ты ни ногой. Справедливо, я бы на твоем месте тоже не совался.

Саргон рассмеялся. Велимир, напротив, нахмурился. Прочистил горло:

– Да, ладно, прости, я что-то перегибаю палку, настроение хорошее, и, боги, эти яйца сегодня отлично сварили. Ну так вот, к нашим баранам: ты его видел – и? – Велимир замолчал. Повторил громче: – И? Кого – его?

– Он анубисат.

– А ты – заговорщик. – Велимир затушил папиросу, бросив окурок в серебряную пепельницу в виде сфинкса. – Ой, тоже мне удивил! Анубисаты все ненормальные.

– Боги, Велимир. – Саргон выпрямился, сосредоточив взгляд зеленых, почти малахитовых глаз на пламени свечи. – Ты хотя бы представляешь, как это нам на руку?

Велимир отмахнулся.

– Не поверишь, но даже представить не мо… – Он осекся, потом театрально чмокнул губами. Звук стальным шариком прокатился по комнате. – О. О… Но я думал, ты все просчитал!

– Пытаюсь облегчить нам жизнь.

– Уверен, что игра стоит свеч?

– Она всегда их стоила. С самого начала. Я поговорю с ним… Найду и поговорю, ты же знаешь, я умею убеждать.

– Что правда, то правда. Особенно когда ты без маски.

– Настоящего меня нет без маски, Велимир.

– Так уверен? – хмыкнул он.

– Абсолютно.

Велимир рассмеялся, послюнявил пальцы и потушил свечу. Кабинет погрузился в полнейший мрак. Стул скрипнул, Велимир встал и пропел:

– Не говорю тебе прощай, а говорю лишь – до свиданья! – Он зашагал к двери, остановился: – Думаешь, он действительно нам поможет?

– Я предпочитаю держать в руках несколько ключей от одной двери на случай, если один из них потеряется.

– Или если его украдут.

– Или если украдут. В любом случае, Велимир, лишним не будет. Лишним не будет…

– Скорей бы уже. Мне одно сердце Анубиса все нервы из-ведет, как бы сильно оно ни входило в наши планы. Да уже извело!

Велимир вышел из кабинета, поплотней захлопнув дверь, и тут же прищурился: свет теперь казался болезненно ярким. Да уж, подумал он, всё чудесатее и чудесатее, сложнее и сложнее. Ему нравились хитроумные замыслы, но только на бумаге, и желательно – в исполнении литературных героев, на крайний случай – слуг. Мастер-кукловод из него такой, что в собственных нитках запутается. Велимир это знал и рисковать не собирался.

Когда глаза привыкли к свету, Велимир обнаружил, что Парсонс уже стоит рядом с подносом в руках – на этот раз, хвала богам, там была чашка горячего кофе, а не лекарство с пищевым серебром.

– Знаешь что, Парсонс? – Велимир отхлебнул кофе.

– Да, сэр?

– Трудно быть богом. А становиться им – еще труднее.

Чашка кофе всегда казалась Виктору чудесным лекарством, и организм волшебным образом принимал эту фикцию за чистейшую правду. По его словам, кофе с молоком, в идеале топленым, спасал от головной боли, ломоты в костях, спинных спазмов, раздражительности или просто плохого настроения. А если еще и с сахаром и с сушеными ароматными травами, то цены такому напитку не было.

Сейчас цены чашке кофе тоже не оказалось – не только потому, что напиток хоть как-то сгладил отвратительный день. Кофе достался Виктору бесплатно.

Он очень вовремя ввалился в цирюльню: успел увидеть, как Алексас, теряя сознание, сползает на пол. Тут же решил вопросы с клиентом и привел Алексаса в себя терпкой нюхательной солью. Уже так привык к подобным ситуациям, что действовал автоматически. Когда Алексас очнулся, Виктор вздохнул и безобидно, но достаточно едко поддел его. Алексас только улыбнулся, добежал до грязной кухоньки, одной на все верхние этажи, и сварил кофе – напиток для бедняков, живших выше третьего этажа, дорогой и экзотический, но только не в этом доме. Алексас старался, покупал молотый, оставлял на общей кухне.

Когда-то Виктор свалился на голову Алексаса неожиданно, резко разделив свою жизнь на до и после. Виктор знал, что Алексас не особо любил вспоминать, как именно они познакомились, – память могла утянуть в глубокий омут ужаса, – зато с удовольствием рассказывал знакомым за чашкой кофе, как дела обстояли потом, в их следующую долгую встречу. Алексас случайно заметил уличную кражу и, даже не успев опомниться, вместе с вором сам оказался в полицейском отделении – в качестве одновременно свидетеля и понятого. Дело не стоило и выеденного яйца: имущество вернули, воришку арестовали. История банальная, не ведущая ни к чему интересному – лишь к подписи в протоколе и другой вытекающей нескончаемой бюрократии. Только в тот день они наконец-то перешли на «ты». Виктор настаивал. Говорил, что так чувствует себя моложе – всех знакомых и тем более друзей просит избавляться от высокопарности. Должностей, добавлял Виктор, ему хватает и на службе. Виктор годился Алексасу в дедушки, но в этом-то и таился особый шарм – отношения стали приятельскими, но без нравоучений, которые так любят многие «старшие товарищи» – за эту фразу, встречавшуюся во многих романах, Виктор тоже ругал. Вдобавок бранился каждый раз, когда кто-либо заикался о его возрасте, точнее, о том, что возраст этот, мягко говоря, далек от понятия «в полном расцвете сил». И о пенсии он даже не думал. Начальство, как обычно, было иного мнения. Пока Виктор упорно отстаивал свое – что-что, а упираться умел с редким мастерством.

– Нет, дорогой, ну ты представляешь, они уже написали об этом в газете! И прямо на первой полосе, да так, что новость про треклятое сердце Анубиса теряется напрочь. Тоже мне, нашли сенсацию! – Сделав еще глоток кофе, Виктор кинул выпуск «Северной пчелы» на журнальный столик. – Сет бы побрал этого Булгарина, вечно гонится за сенсациями, бедовый проходимец… Толку – ноль! Только больше шуму. Какой-то жалкий притон в трущобах Петербурга, а он из пчелы раздувает слона.

– Ну, – возразил Алексас, пряча бритву в ящичек и наводя порядок, – это его работа – делать сенсации.

– Его работа – делать новости.

– Готов поспорить, он так не считает, – хмыкнул Алексас.

Виктор принес два выпуска газеты, так что свой недавний информационный пробел Алексас восполнил даже сверх необходимого, успев присвистнуть от количества рекламы – с каждым годом ее становилось все больше и больше. Алексас посмотрелся в зеркало, поправил волосы – светлые, соломенные, а на солнце чуть ли не золотые, будто сотканные Румпельштильцхеном на волшебной прялке. Они не вились крутыми кудрями, но забавными локонами-серпантинами свисали до висков. Алексас откинул прядь с правого глаза – вокруг него красовалась черная татуировка уадже́т, ока Хора. Этот символ был популярен еще до возвращения богов; теперь же, с приходом древних – и действенных – магических формул и практик, око Хора нашло место и в медицине. Символ наносили на кожу вокруг глаз те, у кого падало зрение, и оно становилось даже острее обычного. А вот очки теперь носили в основном для создания определенного образа.

– Да не разберешься, что у этого жука вообще в голове, – возобновил беседу Виктор. – И я понимаю еще, если бы у Богомазовых было темное прошлое или они состояли в тайном обществе заговорщиков. Обычные денди, да еще, похоже, консервативные. Ты представь, опиум! Опиум, которым обычно травятся бедняки, просто потому что песок Сета им не по карману!

Виктор резко и громко шмыгнул носом. Усы его дернулись, как пшеничные колоски на сильном ветру. Допив кофе, он продолжил:

– Но лица, Алексас, их лица… – Его передернуло. – Застывшие в смеси полнейшего кейфа [11] и предсмертного ужаса… чудовищно. Нет, ничего страшнее не видел в жизни. Точнее, вру, дорогой – видел двадцать лет назад, и вот точно же такие: застывшие маской мучительной, но блаженной, желанной смерти. Ума не приложу, кому пришло в голову поджигать «Нефертити».

– Может, несчастный случай? – предположил Алексас, мысленно отмахнувшись от образа мертвой четы в голове. Виктор уже второй раз рассказывал о случившемся.

– Скорее всего, так и решат. Официально. Копаться в этом никто не будет.

– Даже ты?

– Даже я, дорогой! Сам знаешь, с удовольствием бы. Но! Во-первых, они и так все ищут повод, чтобы отправить меня на пенсию. Во-вторых, просто не за что зацепиться.

Виктор был тем самым жандармом, который слишком часто читает заграничные приключенческие и детективные романы, постоянно сетуя, что на жизнь они ни капли не похожи. Из чего, по логике Виктора, следовал вывод: надо прибавить сходства своими силами.

– Впрочем, давай о насущном, – он резко сменил тему. – Я смотрю, ты все еще валишься в обморок от вида крови. Я, увы, не твой дух-хранитель, хоть постоянно и таскаю с собой скляночку нюхательной соли. Может, сходишь к врачу? Не обязательно… использовать традиционную медицину. У меня тут есть один знакомый китаец – дикий невежда на самом деле, но мужик неплохой. Так и не принял богов Египта, да не гневайся на него Ра, но опять же, в целом…

Алексас принялся крутить в руках медальон – золотого крылатого скарабея с рубиновым солнечным диском в лапках. Этот подарок на совершеннолетие он получил от старой тетушки-графини, своей опекунши. Родители жили где-то далеко, Алексас уже сам не помнил где: то ли в Лондоне, то ли в Париже. Уехали они, едва Алексасу исполнилось года два, и просто бросили его на воспитание тетушки, а с тех пор ни разу не дали о себе знать. Алексас даже подумал бы, что родители давно умерли, но рассказы тетушки свидетельствовали об обратном. Становилось ясно: смерть, несмотря на все райские прикрасы загробных Полей тростника, мать с отцом к себе подпустят лишь на расстояние пушечного выстрела. Жизнь – слишком вредная привычка, объясняла тетушка. Особенно для тех, кого на суде Осириса не спасут даже самые сильные магические амулеты.