Денис Лукьянов – Век серебра и стали (страница 3)
– Вы слышали про сердце Анубиса? Они везут его к нам! Это чудо, causa causārum [7] всей грядущей суеты. Поверьте, говорю наверняка, все департаменты взвоют! Говорю как бывший чиновник.
– Следую хорошему совету не читать газет по утрам, – пожал широкими плечами Алексас и принялся натачивать бритву, с силой проводя по грубому кожаному ремню.
– Честно вам сказать, мне даже трудно поверить, что такое оказалось возможно! Что это все, ну вы понимаете, возможно. Истинные чудеса вокруг! А кто считает иначе, что же, damnant, quod non intellĕgunt! [8]
Алексас, покончив с бритвой, беспокойно покрутил в руках кулон с солнечным скарабеем.
– Да уж, и не говорите…
Усатый господин помнил, как это случилось, – смутно, эфемерными, словно струйки сигарного дыма, образами. Будь он в те дни не так занят государственными бумагами, параллельно изучая латинский словарь – верно напирала жена, что uidquid latine dictum sit, altum videtur [9], – может, захлебнулся бы волной общей эйфории. Но когда Жан-Франсуа Шампольон научил мир читать иероглифы, люди перевели тексты: со стен гробниц, с уцелевших папирусов, фигурок, сфинксов и обелисков, – и тогда…
Поняли, что магия Египта – реальна, что боги его – реальны. И посмертная жизнь – тоже.
Словно в доказательство, боги Египта заявили о себе, чтобы ни у кого больше не оставалось сомнений. Они снизошли, ничего не требуя, не диктуя законов, – просто дали понять, что люди не ошиблись. Тогда мир сошел с ума: может, от откровения, а может, от невероятного аромата, что источали божества, от их золотого с бликами лазурита сияния. Первые годы были страшными, но в то же время неуловимо-прекрасными – как пир во время чумы.
Время шло, и все поголовно, от прачки до двоечника-гимназиста, кинулись изучать древние тексты, часами сидели в библиотеках. Мир, наполненный светом новых богов и орошенный густой кровью восстаний, менялся. В городах появились новые храмы: в каждой столице – в честь своего бога. А сам Египет стал местом паломничества: там археологи продолжали копать в бесконечном поиске новых знаний, новых откровений.
И они их получили.
Когда откопали настоящее, черное, бьющееся сердце Анубиса – это господин помнил хорошо, – даже последние скептики убедились в реальности нового мира. Теперь научное сообщество, вечно ищущее lapis philosophorum [10] чистого знания, на мгновение сбросило серый нафталиновый хитин консервативности и принялось гадать: что это вообще такое, что оно значит, найдут ли сердца других богов?..
И вот: сердце Анубиса пусть на несколько дней, но в Санкт-Петербурге…
Усатый господин повернулся к распахнутому окну – его привлек ворвавшийся внутрь медовый запах цветущей весны. Тот колокольным звоном напевал о том, что уже через несколько дней наступит Пасха. Усатый господин не помнил, когда сирень зацветала так рано, к празднику, тем более – после такой-то убийственно холодной зимы, когда от одного прикосновения мороза можно было окоченеть, а дрова в доходных домах (и, поговаривают, даже в самом Зимнем дворце) кончились напрочь.
Вдалеке, за чередой ажурных домов, дымом возносящихся кверху и мерцающих в отблесках серебряных шпилей, высились купола собора Вечного Осириса – огромные, искрящиеся изумрудным стеклом, они напоминали три оазиса, нависающие над городом.
– Прошу прощения, – господин вдруг сморщился. – У вас не будет спирта?
– Простите? – не сразу сообразил цирюльник.
– Спирта, – повторил господин, когда Алексас повернулся к нему. – По-моему, у меня на щеке небольшой порез. Сущие мелочи, хотя, конечно, не стоит забывать о важнейшем принципе memento mori, но сейчас не об этом! Просто…
На пустяковой царапине, даже ребенку не страшной, проступила капелька крови – крохотная, меньше и представить сложно.
Алексас Оссмий эту капельку увидел.
И тут же свалился в обморок.
Алексас Оссмий не переносил вида крови.
Велими́р изучал яйцо с таким неподдельным интересом, будто в нем крылся смысл бытия. Впрочем, по утрам гранд-губернатор Санкт-Петербурга смотрел так абсолютно на всё. Морок спадал только после третьего умывания и плотного завтрака – мир наконец-то становился простым, привычным. Без философии.
На продолговатом столе просторной обеденной залы стоял привычный набор, без которого гранд-губернатор не мог представить своего существования: фарфоровая чашка крепкого черного кофе, только из турки, два яйца в серебряных рюмках, такой же серебряный графин с горлышком в форме головы петуха и ножками-лапками (внутри, увы, постоянно оказывалась вода), телячья вырезка и хлеб с толстым слоем сливочного масла.
Велимир всегда предвкушал завтрак с ночи. Сейчас его глаза чуть ли не слезились от наслаждения и вожделения. Он поправил салфетку на груди, глубоко вдохнул и запустил ложку в яйцо – скорлупка сверху была заблаговременно снята.
– Сэр?
Велимир вздрогнул, чуть не выронив ложку.
– Почему ты всегда подкрадываешься так незаметно, Парсо́нс!
– Простите, сэр. Но вам надо принять лекарство, сэр.
– О боги, Парсонс…
– Именно они, сэр.
Личный врач гранд-губернатора – высокий, бледный, худой, в строгом зеленоватом сюртуке чуть ли не до пола, – снял с серебряного подноса граненый хрустальный стакан. Прозрачная жидкость почему-то блестела в солнечных лучах. Идеально гладкое, остроскулое лицо Парсонса тоже блестело, поярче серебряных тарелок, – как и налысо выбритая голова. Врач поставил стакан на стол.
– Ваше лекарство, сэр. Утром натощак, сэр.
– И сегодня обязательно его пить? – сморщился Велимир.
– Да, сэр. Три раза в день, сэр. Еще три дня.
Велимир ничего не ответил – просто заерзал, бурча что-то невнятное. Зажмурился, залпом осушил стакан, поморщился еще сильнее и закашлялся.
Парсонс забрал пустой стакан – как всегда, двумя легкими элегантными движениями. Получил прекрасное европейское образование, а потом познал древние мистерии на святой земле Египта. Всегда был тактичен, учтив, не задавал лишних вопросов; вечно говорил «сэр» – не любил ни общепринятого «господина», ни устаревшего «сударя».
– Боги, какая гадость… И почему лекарства не могут делать вкуснее, вот скажи, Парсонс?
– Могут, сэр. Просто это не совсем обычное лекарство, сэр. Вы знаете.
Врач говорил, словно нарезая листы старой бумаги: сухо, монотонно.
– Знаю, знаю, конечно. – Велимир взглянул на город за окном – серебряные шпили миражами искрились в солнечном свете. Прошептал: – Кости его – серебро, плоть – золото, волосы – подлинный лазурит…
– Именно, сэр. Приятного аппетита, сэр.
Велимир приободрился – разом схватил и ложку, и хлеб с маслом. Мгновенно передумал. Отложил бутерброд, сделал глоток кофе, сладко причмокнул и снова устроил рокировку блюд.
– Прошу прощения, сэр, – Парсонс отошел на пару шагов и только потом заговорил, – но вас ждут, сэр.
– И кого в такую рань принесло в приемную? – усердно пережевывая бутерброд, уточнил Велимир.
– Не в приемную, сэр. В кабинет.
– А, – челюсти замерли. – Это он.
– Да, сэр. Это он. И я ничего не видел, сэр, как обычно.
– Сет побери, сегодня даже не дают нормально позавтракать…
Велимир засуетился, спешно запихивая в рот остатки бутерброда и делая огромный глоток кофе – часть пролилась, запачкав салфетку. Устроив во рту эту алхимическую лабораторию, Велимир накинул черный пиджак с вышитым на спине золотым скарабеем поверх домашней рубашки и, ловя кусочки своего отражения в высоких окнах, заспешил в кабинет.
Солнечный свет не пробивался через плотные, как следует задернутые шторы. Кабинет освещала одиноко горевшая на столе свечка – какой архаизм! – да и та бросала лишь тусклые отблески на бумаги и хрустальный графин с водой. Глубины кабинета подчинились власти теней, утонув в их чернильном мраке.
– Да у тебя прямо какая-то страсть к темным комнатам, боги мои, – причмокнул Велимир, плотно закрывая дверь в кабинет. – И я напомню, что ты можешь подниматься по парадной лестнице, если что.
– Мне так спокойней, – ответила фигура в тенях.
– Ну, как скажешь. – Велимир нащупал на столе пачку французских папирос, закурил от свечи, затянулся. Закашлялся – это была его третья в жизни папироса. Уставился на гостя. – Но ко мне-то ты зачем таскаешься в этой маске?..
– Мне так спокойней, – повторил гость и откинулся на спинку кресла – губернаторского, сам Велимир сидел на гостевом, пусть и обшитом бархатом стуле.
– Саргон, давай ближе к делу, молю тебя.
Лицо Саргона скрывала маска – под камень, слегка поломанная, с бородой, словно уложенной зигзагами и двоящейся книзу. Велимир видел похожую – или эту же самую? – в музее. Ее и еще некоторые рожки да ножки вытащили из окрестностей Ниневии, когда город, казавшийся просто древней байкой, наконец-то откопали.
Но Велимир слишком хорошо знал своего гостя, так что читал его эмоции, даже не видя лица. Саргон еле слышно вздохнул.
– Ты слышал новости?
– Я не дурак читать их по утрам…
Гость пересказал: как горела «Нефертити», как он видел это собственными глазами.
– Ну что могу сказать. Жалко, конечно, но не мне с этим разбираться. Тем более что-что, а проклятый опиум и песок Сета я на дух не переношу – просто руки никак не дойдут с этим разобраться. Видишь, даже я пока собрал не полный букет грехов.
– Не дойдут, потому что слишком заняты? Эти руки трут другие? – Саргон улыбнулся одним лишь голосом.