Денис Лукьянов – Век серебра и стали (страница 14)

Распорядок дня тоже остался прежним, так что сперва Ана позавтракала – на удивление, есть ей хотелось и в новом состоянии. Сначала кусок не лез в горло от переживаний, но потом тарелка опустела практически моментально. Так же незаметно кончился крепкий, чуть вяжущий чай с медом – пришлось наливать вторую кружку.

Ана с трудом вернулась в день настоящий.

Зачем же я это услышала? Нет, действительно, зачем…

Она еще с ночи не могла взять себя в руки: под утро ворочалась, думала, думала, думала. В конце концов голова разболелась, и, как назло, в самом неудачном месте, будто глазницы наполнили сжатым воздухом. Наконец Ана решила для себя:

Очень важно, что я это услышала. Не услышь я – не услышал бы никто. А тогда…

Она и прежде позволяла себе маленькую шалость; не могла отказаться от нее, так же как некоторые дамы – от пирожных с жирным кремом. Ана любила прыгать по зеркалам особняков, загородных домов и дворцов вечерами и ночами – когда начинались балы и светские приемы – и подслушивать, узнавать сплетни, маленькие шалости. Алексас шутил, что пора ей наниматься к Булгарину, которому только и подавай, что доносы и самые неожиданные, острые, скандальные темы для газетных выпусков; не удастся с газетой – он обязательно найдет ее умениям применение, хотя бы ради шантажа. Ана только смеялась в ответ и все секреты оставляла при себе. Коллекционировала их, как собирают по осени листья, засушивают между книжных страниц и превращают в чудесные гербарии. Но этой ночью… да, об этом нельзя промолчать.

Загадывать она никогда не любила. Просто твердо решила: все, что ни делается, к лучшему. И нужно обязательно рассказать Алексасу. Или Виктору. Но последний не вызывал особого доверия – он ведь моментально сорвался бы с места, узнав такое. А Ане казалось, что в этом деле нужна выдержка, неспешность… не как в безудержном приключении, а скорее как в хорошей бульварной мелодраме. Ана тихонько рассмеялась – за спиной на мгновение возникли призрачно-зеленые крылья. Вспомнила, как зачитывалась теми самыми мелодрамами, когда была подростком. И нигде, главное, ни разу не упомянули, даже намека не дали на то, что можно вот так взять и в один прекрасный день превратиться в овеществленное ка.

Вскоре Ана отправилась в собор Вечного Осириса. Выскочила, конечно, из зеркала, и, если бы ее попросили описать, каково оно, измерение меж зеркал, которое кто-то зовет миром духов или богов, а кто-то – самим Дуатом, Ана… не смогла бы. Такое не выразить словами. Только неуловимыми ощущениями.

По собору Осириса носился Якуб и причитал:

– Боги, тут всё не так! Это надо переставлять, никакого стиля – у вас тут стены в иероглифах, пара витражей, и все! Самое привлекательное – под землей! Ну как же вы так… Боги, дайте мне сил!

Ана чуть попятилась – надеялась, что модист не успел ее за-метить. Тщетно: Якуб уже скользнул к ней. Да что у него, глаза на затылке?

– Вот! – вскрикнул он, обводя руками Ану. – Учитесь! Ни кожи ни рожи, а… – Он осекся, явно вспомнив вчерашний день. – Я хотел сказать, ничего такого, но эффектно! Волосы цвета северного сияния, призрачный хвост… ну, был вчера. И вишенка на торте… а можешь сделать крылышки за спиной? Как вчера?

– Я тут не фокусы показываю, а делом занимаюсь, – проворчала Ана. – В отличие, видимо, от некоторых.

– Ну-ну, фокусы – как раз то, что нам нужно. – Угловатое лицо Якуба просияло. – Скоро Пасха, людям нужно чудо. А значит, стоит устроить, как говорят во Франции, spectacle de magie! [19] Волшебство своими руками – без волшебства!

Ана заметила епископа, стоявшего в углу и мрачно наблюдавшего за происходящим. Тот будто пытался сам себя убедить, что все это просто слишком реалистичный дурной сон. Невероятным образом Якуб и это заметил.

– Ну что вы так хмуритесь! Я же понимаю, что такое мистерия и что она неспроста так называется. Но… это все пусть будет потом. Сначала – хотя бы маленькое шоу. Вспомните, как дело было в Древнем Риме: культ для народа, культ на глазах у всех! Публичность превыше всего.

– Мы не в Риме, – словно прочитав мысли Аны, напомнил епископ. Теперь он смотрел на витраж, где Исида оплакивала Осириса. – И не поклоняемся римским богам.

– Слушайте, – вздохнул Якуб. Потер переносицу и снова сомкнул руки, спрятал за спиной. Цаплей зашагал по залу. – Хотя бы в этом году давайте сделаем все иначе. Меня Его Императорское Величество, да будет он жив, здоров и могуч, попросил. Думаете, просто так? Поймите: сердце Анубиса, Пасха, гости…

– Интересно, почему именно Анубиса? – прошептала Ана достаточно громко, чтобы ее услышали. Попыталась хоть как-то разрядить обстановку – видела, что епископ потихоньку начинает увядать.

– Кто знает, – пожал плечами Якуб. – Людей я вижу насквозь, богов – отнюдь.

– Раз вам и Его Императорскому Величеству, да будет он жив, здоров и могуч, это кажется таким важным, – вздохнул епископ, наконец повернувшись к Якубу лицом и отойдя от витража, – да будет так. Гранд-губернатор, я так полагаю, не против?

– Если вообще в курсе, – добавила Ана и тут же прикусила язык.

К ее удивлению, Якуб рассмеялся.

– Думаю, более чем. Вы же знаете нашего гранд-губернатора! – Он поправил фрак и повернулся к ней. Приподнялся на носках, чтобы стать с Аной одного роста. – Ну, тогда, может, все-таки крылышки, а?

…Жаркие пески накрывают его с головой, обжигая щеки, утягивают на самое дно склизкими щупальцами бреда. И когда мир вокруг гаснет, бешеные песчаные бури дня оборачиваются ночными – черными, будто окроплёнными грешной кровью. Среди этого беззвездного неба он – лишь песчинка в безумии развратного хамсина [20]; он теряется, проваливается и вырывается вновь, успевая сделать лишь один сладкий глубокий вдох, наполнить легкие морозным воздухом, чтобы потом опять кануть туда, к небу из черного песка…

Ждет очередного вдоха – тщетно. И чернота словно становится еще чернее, хотя, кажется, цвета и так достигли апогея, и это небо из бурь и вихрей вдруг вспыхивает не звездами, а глазами – еле различимыми, мрачными грифельными силуэтами, и когда все тысячи глаз моргают и смотрят на него, он наконец слышит звуки: сначала отдаленные, как далекий подземный гогот медных барабанов, потом – всё четче, осознанней. Они складываются в слово, одно-единственное, но повторяемое бесконечно; слово, жужжанием пчелиного роя заполняющее все вокруг, заставляющее черноту колебаться.

Бэс… Бэс… Бэс… Бэс! Бэс!! Бэс!!!

Алексас очнулся, сделав спасительный вдох. Во рту пересохло так, что даже сглотнуть не получалось. Кое-как придя в себя, встал и, пошатываясь, добрел до маленькой раковины в уг-лу комнаты – порадовался про себя, что прогресс, храни его боги, не стоит на месте. Еще лет десять назад о водопроводе в доходных домах и мечтать не могли.

Прохладная вода отогнала сонный морок и смыла непонятно откуда взявшийся привкус песка на пересохших губах. Алексас выглянул в окно: живописных панорам он не ожидал, что уж там просить от однокомнатной квартиры с видом на двор с колодцами, отхожими местами, решеточками ле́дников на соседних стенах и совершенно не вписывающимися сюда кустами сирени. Дворы родного города вообще зачастую напоминали Алексасу осенний лес: когда после летнего солнца и затяжных дождей повылезали грибы, большая часть из которых – поганки и мухоморы.

Зеркала в комнате не было, так что волосы Алексас поправил, глядя в отражение оконного стекла. Собрался, оделся, вышел из квартиры и направился к черной лестнице. Преодолев комнаты, разделенные перегородками, за каждой из которых похрапывали жильцы – так однокомнатная квартира превращалась в пятикомнатную, – Алексас толкнул дубовую дверь и поспешил вниз. Прохладный сырой воздух будто лип к телу.

Спустившись в парадную, Алексас снял специальные калоши с уличной обуви – их носили, чтобы поддерживать чистоту в квартирах, – и поставил к остальным, ютившимся в углу. Оставалось последнее – преодолеть аптеку. И ладно бы просто преодолеть – куда денешься, когда каждый день приходится проходить через нее по пути на улицу.

В этот раз Алексасу нужны были лекарства. Он с удовольствием приобрел бы их в другом месте, да вот только Лука – невесть как – доставал препараты, о которых другие аптекари даже не слышали.

Покрутив в руках медальон-скарабей, Алексас глубоко вдохнул – попытался отогнать воспоминания о сне, до сих пор туманом обволакивающие задворки сознания.

Лука встретил его привычной неповторимой улыбкой – сладостно-добродушной и лицемерно-мерзкой одновременно.

– И стоит ли мне желать вам доброго утра? – Он поправил высокий хвост.

Алексас терпеть не мог эти мизансцены – они неизменно вели к спектаклю по одному и тому же сценарию, со вполне понятной моралью, даже задумываться не приходилось. Он, Алексас, увел Ану, а она, по всем логическим законам и знамениям судьбы, должна быть именно с Лукой. Спектакль, в лучших традициях, не имел ничего общего с действительностью. Исполнялся одним актером.

– Не стоит. Добрым оно и не было, – махнул рукой Алексас. – Я за лекарствами.

Он вытащил из кармана смятую бумажку с карандашными каракулями и протянул Луке. Тот нарочито медленно взял ее, прищурился, потом приторно-театрально попросил подождать секундочку и достал маленькие очки – старенькие, из тех, что использовали еще до явления богов. Поцокав несколько раз, Эринеев все так же неспешно убрал очки.