Денис Лукьянов – Век серебра и стали (страница 13)

Все глубже и глубже тонул он в недрах сознания, терялся в лабиринтах библиотечных полок. Старел чересчур быстро, седел, почти перестал есть, но не слышал мольбы жены, не замечал испуганных глаз детей.

Сэра Дария нашли одним ясным утром, в кресле, с раскрытой книгой в руках – библиотеку заливал яркий свет. Не божественный – солнечный. Стоял тошнотворный трупный запах. Сэр Дарий умер во сне, два дня – так писали – назад, наверняка в объятиях своих богов. Жена, когда он однажды не пришел на ужин, даже не стала беспокоить его – привыкла.

Об этом тоже написали в газетах. А через год вернулись боги Старого Египта.

Одни звали сэра Дария пророком, заклейменным жестоким временем грубых обывателей; другие – безумцем, ослепшим от собственного ума. Имя его появлялось в газетах по всему миру, каждый считал должным высказаться. Но многие подобные ему – обожавшие богов из древних сказаний и находившие их более реальными, чем кипящая вокруг жизнь, – поняли, что, возможно, их боги тоже могут снизойти на землю: с Олимпа ли, с небес или с радужного моста.

Явление богов Старого Египта лишь подкрепило их доводы. И тогда, двадцать лет назад, они тоже вышли на улицы, чтобы доказать свою правду.

Сам Велимир оказался очарован богами Старого Египта сразу, как те явили себя миру. Лучезарные и великолепные… Велимир увидел то же, что мальчишкой в приключенческих книжках, – пример для подражания. Но только воспринял его не так.

А теперь он, в той или иной мере верный богам Старого Египта, сидел за одним столом с теми, кто участвовал в событиях двадцатилетней давности. Кто думал иначе и отстаивал свои убеждения огнем, порохом и сталью.

С другой стороны, что им оставалось делать? Долгих двадцать лет они ждали – надежда тлела, как постепенно остывали раскаленные угли в камине этого особняка каждую холодную ночь. Они продолжали верить – давно приняли новый порядок, но только для виду. Все они, каждый из собравшихся, знали: рано или поздно боги, что не подавали знаков уже двадцать лет, явят себя вновь. Возможно, думали некоторые, они затаились, чтобы набраться сил… и любая минута может стать роковой.

Поэтому, когда эти люди узнали о плане Саргона – а он постарался, чтобы они узнали, поднял через Велимира справки старой жандармерии об участниках кровавых событий, – сразу примкнули к нему. Фанатики, давно ставшие тихими домашними собачонками, способными лишь раздраженно рычать… но сохранившие веру.

Наконец они оказались в шаге от того, чего так долго ждали. Думали, что всё организуют боги. Оказалось – человек. Саргон.

Той ночью они говорили долго. Обсуждали, прикидывали, пили вино и постоянно теребили медальоны в руках: худых и толстых, грубых и нежных, морщинистых и молодых, с короткими и проворными или длинными и неспешными, будто проржавевшими пальцами. Незадолго до того, как небо вдалеке стало наливаться рассветным сиянием, словно за горизонтом наконец-то созрел бесстыже-синий, отливающий голубым перламутром виноград, заговорщики разошлись, в прохладе ночи кутались в плащи, куртки, пальто, лица слегка раскраснелись от вина, но умы сохранили и трезвость, и уверенность в завтрашнем – или уже сегодняшнем? – дне.

Саргон, уходя, недобро посмотрел на зеркала. Заметил нечто обеспокоившее его, смутно знакомое. Замер, вгляделся в свое отражение, потом покрутил кольцо на пальце – узор обручей изменился, уступая место иным клинописным символам. Саргон собирался прошептать что-то, но остановился – только улыбнулся, снова сквозь маску, и неслышно, как нежный утренний ветер в березовой роще, протянул «ну-ну»; неосязаемым дыханием голос его растворился в просторном зале с исполинским сервантом, стройными канделябрами, пышной люстрой; в зале, будто созданном, чтобы хранить секреты – и несказанные слова.

Утро Аны началось с комка в горле – ей срочно понадобилось поговорить с Алексасом, но появляться у старой графини не стоило ради его же блага. Разъяренная тетушка, Ана знала наверняка, будет громче и опасней любой иерихонской трубы. Вчера Ана так измучилась на службе, что решила отложить разговор до утра, – а теперь жалела, проклиная себя на чём свет стоит.

Ану с детских лет учили молиться: сначала одному богу, потом – другим. А она хотела заниматься совершенно иными вещами, не теми, что сулило недалекое будущее, словно нитями судьбы сплетаемое гувернантками и учителями: эту нитку сюда, этот корсет затянуть потуже, этот поклон пониже. Чем старше Ана становилась, чем яснее видела мир, тем больше понимала: тогда, двадцать лет назад, шанса не было. Сейчас он появился – слабый, незаметный, как свет далекого маяка в туманную ночь. И Ана устремилась к нему. Молитвы, чернилами въевшиеся в сознание, словно в податливый папирус, дали о себе знать – Ана посчитала, что для начала можно побыть жрицей… Дальше – посмотрим. Пусть она и прекрасно знала, что, во-первых, дело это не женское – освистают, – а во-вторых, стремление ее априори невозможное. Женщин не берут в храмы. И вообще берут мало куда.

Ана опустила было руки, но потом встретила Алексаса – такого же непреклонного, бьющегося за свои решения и идеи до последней крови и от этой же крови падающего в обморок. Как было не полюбить его? Что это, если не божественный огонь, подаренный судьбой, чтобы невозможный Александрийский маяк за семью морями запылал ярче? Мир Аны заиграл новыми красками – всё показалось возможным.

Она прекрасно помнила эту встречу. Тот день почему-то был наполнен бесконечной грустью, словно тяготы всего мира разом свалились на ее, Аны, плечи – она, еще живая в полной мере, сидела на парапете у собора Вечного Осириса, свесив ноги. Грелась на июньском солнце, выглянувшем из-за туч, смотрела на мутную воду Невы и мечтала, как всегда, о несбыточном и невозможном. Знакомые, правда, одергивали: что еще более невозможного может произойти в и без того невозможном новом мире?

Голова пухла от тучных мыслей, и Ана не слышала ни истошного крика чаек, ни ругани извозчиков вдалеке, ни хра-мовых песнопений. Не услышала она и крик: «Осторожно! С дороги!» Когда повернулась, отвлеченная чересчур громким шумом, было поздно – тут же забарахталась в прохладной воде.

– Какого Сета! – выкрикнула Ана. Убрала намокшие волосы с лица и быстро протерла глаза.

– Да чем вы слушали?! – выкрикнул в ответ молодой человек, барахтавшийся рядом. Золотые волосы, тоже насквозь мокрые, казались солнечными бликами на воде. – Я же вас предупреждал!

– Ну уж извините, – фыркнула Ана. – Не каждый день я жду сумасшедших, решивших кинуться в воду и прихватить с собой кого-то еще!

– Как будто мне очень хотелось! Особенно все это выслушивать!

Они подплыли к набережной, выбрались из воды и сели, тяжело дыша, все так же свесив ноги. Ана выжимала подол платья – еще носила их. Сзади стоял, недовольно фыркая, словно призывая поторопиться, конь с пышной гривой.

– Все претензии – к нему, – молодой человек указал рукой за спину. – Не знаю, что с ним произошло. Я уже вторую неделю учусь, и только сейчас…

– Он просто почувствовал вашу ужасную невоспитанность. Хоть представились бы!

– А? Я? – молодой человек замялся. – Алексас Оссмий, к вашим услугам.

– Воздержусь от услуг сталкивания в воду. – Ана встала.

– Стойте! – следом вскочил Алексас. – Вы-то хотя бы представьтесь. А то как-то совсем неправильно выходит.

– А вот я еще подумаю, представляться таким, как вы, или нет.

– Не лишайте меня такого удовольствия.

– Как мы запели, – ухмыльнулась Ана. – Ладно, раз уж вы не хотите лишать себя удовольствия, представлюсь только ради этого. На фоне вашей неосторожности… Меня зовут Ана. Всего доброго.

– Если… если у вас есть родственники, – крикнул Алексас ей вслед, – то приводите их ко мне бриться! Обязательно, слышите?!

И он назвал адрес. Правда, – как признался потом, – думал, что Ана его всё же не услышала.

Но она услышала и пришла сама, без родственников – не бриться, а знакомиться, разговаривать и – что неизбежно после двух, трех, четырех таких встреч – целоваться. Уже потом, когда они, раздетые, лежали в обнимку теплыми летними ночами, Ана поняла, что это, как говорят французы, le coup de foudre [18]. И не раз признавалась, пока холодными вечерами они пили сладкое вино, любезно одолженное Алексасом у тетушки, что никогда не чувствовала себя такой счастливой, как тогда, шагая мокрой и босой по набережной – парчовые темно-зеленые туфли на низком каблуке пришлось снять и нести в руках. В те дни и ей, и всей семье – особенно матушке – думалось, что вот оно, истинно несбыточное, отголоски которого, будто редкую темно-синюю бабочку счастья, хочется поймать в ладони по весне. Как говорил Ане отец, с умным видом тряся любимой книгой из небольшой, но тщательно отобранной библиотеки: «Вот она, настоящая платоническая любовь!» Алексас, слыша это, только улыбался и шептал на ухо, так, что по спине бежали мурашки: «Платонического у нас только половина. Нельзя же подводить старика Эроса?»

Потом Ана умерла – и, хвала богам, в их отношениях ничего не изменилось.

А дальше… что же, против богов не смогли пойти даже самые большие скептики.

На самом-то деле, когда Ана вернулась – сама так и не поняла откуда, то ли из небытия, то ли из воспоминаний, то ли из Дуата, – думала, что все теперь будет иначе: ведь она уже не совсем человек. Но если не брать в расчет мелочи, жизнь осталась такой же. Узор линий судьбы, как любили говорить ора-кулы, не изменился, только пара закорючек прибавилась, пара – убавилась.