Денис Лукьянов – Цена магии (страница 27)

Глаза Ш’Мяка решили спрятаться в укрытие, но слишком поздно осознали, что никуда деться не могут.

— Эм, ммм, только можно сделать ее там, где не будет видно?

— Как насчет плеча?

— О. Прекрасно. Прекрасно. Прекрасно, — какую-то пластинку в голове хозяина «хостела» определенно заело.

— Ну, может, хотя бы рукав задерете?

Дрожащей рукой Ш’Мяк, не сводя глаз с дребезжащей иглы, расстегнул рубашку и освободил половину тела от одежды, выпятив плечо.

Женщина с цветной прядью волос проверила прибор, нажала на какой-то переключатель, и краска начала подниматься вверх по трубке. Затем Солия склонилась над плечом губкой обмякшего мужчины. Даже выкинутая на берег рыба не выглядит так беспомощно и напугано.

— О, не бойтесь, — сказала хозяйка. — Я могла бы сказать, что это будет не больно — почти как комарик. Но я не говорю этого, потому что все будет совсем не так.

И вот тут мир закружился волчком, перевернулся на спину, как неуклюжая черепаха, а потом и вовсе плавно растаял в ничего, в мягкую и зыбучую пустоту. А на смену ей пришла аморфная, пустая и холодная темнота, в которую Ш’Мяк и провалился.

Вечность тянулась патокой — все никак не хотела и не хотела заканчиваться, что, конечно же, логично. На то она и вечность. Говоря визуально — это был огромный черный экран, который двигался, но вот только заметно этого не было. Невозможно различить абсолютную черноту от абсолютной черноты, даже если эта чернота движется.

Но, любая вечность, как бы это не было парадоксально, может длиться не более нескольких секунд.

Ш’Мяк очнулся, ощутив жгучую боль в плече. Он приоткрыл глаза, которые сначала отвыкали от черноты обморочного небытия. Привыкнув к густому красному свету, они наконец-то послали в мозг четкую картинку — на руке красовался алый круг, который уж совсем не был похож на привычные татуировки. Словной какой-то безумный художник решил выдать одноцветную геометрическую фигуру за произведение искусства, новый скачок во всемирном творчестве.

— Все… закончилось? — протянул хозяин «хостела», отходя от природного наркоза под названием обморок, и попытался потереть горящее место на плече.

— Нет! — многотонный голос, ломающий все лабораторные приборы, вновь вырвался из хрупкого тельца Солии. — Не надо ничего тереть, ну хотя бы ближайший час. А вообще, да — все закончилось.

— И как долго я здесь просидел? — Ш’Мяк предпринял попытку достать часы.

— Ну, минут пять, — отозвался Инфион.

— Что?! Всего-то?! Мне казалось, что я просидел здесь…

— Вечность? О да. Постоянно такое слышу от тех, кто теряет сознание в этом кресле, — пожала плечами Солия. — И с вас, кстати, законно причитается.

— О. Да, да, конечно, — мужчина застегнул рубашку, пошарил в кармане брюк, встал и, пьяно шатаясь, подошел к Солии, вложив в руку несколько философов.

— Пора бы уже поднять цены, — вздохнула она. — А то вас сегодня как крыс расплодилось — и все с одним и тем же запросом…

Ш’Мяк закопошился и вскоре скрылся за шторкой. Через пару минут он уже шел по улице, поглубже окунувшись в желтое пальто. Отойдя уже довольно далеко от мастерской Солии, он вдруг вспомнил, что забыл кое-что, и остановился. Возвращаться обратно совсем не хотелось — долго, да и попадать второй раз в такое место совсем не возникает желания. Это, все-таки, не так важно — он скажет им, когда они вернутся. Все же любят сюрпризы — особенно, когда сюрпризы эти приятные. Ну а это точно не может стать неприятным сюрпризом, если подумать логически.

Хозяин «хостела», довольный собой, продолжил путь домой.

Супримус думал.

Свет взрывался искрами фейерверка, носясь в стеклянной, зеркальной галерее. Он словно пытался найти выход, молниеносно врываясь через огромные, во все стены, окна. А потом свет отражался от таких же огромных зеркал по другую сторону, которые мистическим образом светились тонкой серебренной дымкой. И, судорожно носясь в этом лабиринте, лучики так и не находили выход до наступления темноты.

Супримус стоял в этой неощутимой желто-серебренной паутине, смотрел в окно и думал. Здесь не было никого кроме члена Правительства и солнечного света, который не задавал вопросы, не отвлекал а, наоборот, помогал собраться с мыслями, окутывая тело теплым эфемерным пледом и окружая фигуру словно бы ангельским ореолом. Белая борода Супримуса, казалось, действительно светилась.

Мысли солдатиками шагали в ряд, пытаясь напасть на след всех этих землетрясений — кто или что стало их причиной? Нестабильность — бред, но вполне возможно. Он сам имел дело с нестабильностью в ее чистом виде, пока не так успешно, но факт оставался фактом — она могла стать причиной. Ни одна жуткая детская сказка не бралась из ниоткуда — достаточно переодетого в костюм родителя, который еще и спрятался для пущего эффекта, чтобы легенда о монстре под кроватью закрепилась в сознании детей. Все забудут первоисточник, но история продолжит свою неумолимую жизнь через века, не старея, не умирая, резиной прогибаясь под новые поколения и требования.

Так и с нестабильностью. Что-то было, тогда, давно — что-то, из-за чего ее считали живым существом…

Но если не она — то что? Никаких нарушений, никаких экспериментов на тканях реальности, никаких очевидных безумцев — ровным счетом, ничего, что могло стать причиной. Но надо было посмотреть под углом, снять первоначальный слой краски и взглянуть, что спрятано под ним. Вот только тот самый, нужный угол, все никак не попадался.

Не может же это происходить из-за его экспериментов? Помнится, когда Фуст создавал свой Камень, все вокруг его жилища неплохо так тряхнуло — но это был лишь однократный эффект… Нет, это определенно не могут быть его алхимические опыты — он следил за ними, старался сделать их как можно более безопасными. И пусть, что он, Супримус, тоже использовал нестабильность — по крайней мере, пытался. До последнего времени ничего не происходило, а он как не мог добиться успеха, так и не добился его сейчас, хоть был столь близок…

Мысли прервались звуком шагов, и солнечные лучи своим роем окружили еще одну белоснежную фигуру, вошедшую в эту галерею. Она направлялась прямо к Супримусу — тот даже глазом не дернул, чтобы посмотреть в сторону.

— Думаешь? Все над тем же? — поинтересовался пришедший, который в этом зеркальном зале светился, как звездочка на новогодней елке.

— Очень неприлично с твоей стороны, Кронос, врываться сюда просто так. С твоим-то отношениям к делам, — триумвир в черном костюме повернулся к своему коллеге. — Как давно ты не появлялся на этих идиотских собраниях по утрам? И на этих дурацких балконах, а? Поверь, мне это тоже не нравится — особенно сборы каждое утро. Но в конце-то концов…

— Я был занят, — парировал начальник жандармов. — У меня много дел…

— Не у тебя одного. Спасибо, хоть Златочрев, который хорош в своей сфере, не более — появляется на этих собраниях. А то мне пришлось бы говорить с самим собой…

— Когда-нибудь, я составлю вам двоим компанию. Но ты же прекрасно понимаешь, что я не отсиживаюсь.

— Ты неисправим, — Супримус вновь уставился в окно.

— Да, да, о лучший алхимик мира сего, — ухмыльнулся Кронос. — Это тебе.

Белобородый триумвир только сейчас заметил, что глава жандармов держит под мышкой стопку бумаг.

— Что это? — Супримус принял листы и начал с интересом разглядывать их.

— То, что тебе может пригодиться. Кто знает — может, это тот ответ, который ты ищешь?

— Ты можешь сказать напрямую, а?

— Это… некоторые отчеты о прибывших в порт судах.

Супримус с минуту полистал бумаги, а потом поднял глаза и спросил:

— И о их нарушениях, да? Сомневаюсь, что глава жандармов принес бы мне…

Кронос словно испарился, оставив лишь след меж по-сумасшедши бегающих туда-сюда лучей.

— И где твои манеры… Уходя — уходи![3] А не исчезай.

Природа решила поставить на лице Ширпотреппа огромный красный штамп из заходящего солнца. Пожилой человек щурился — но неумолимо шел вперед, придерживая пиджачок, немного ему маловатый. Во внутреннем кармане лежала трубочкой свернутая схема.

Ширпотрепп смотрел на мир словно через замочную скважину: здания вокруг сплющились, повалились друг на друга, смешавшись в цвете заката и превратились в одну узкую полоску, словно завлекая хозяина музыкального магазина завалиться вместе с ними.

Ширпотреппу, правда, было достаточно и небольшой щелки, чтобы идти вперед.

Вскоре, он свернул в переулок и наконец-то смог нормально открыть газа. Он огляделся вокруг — было как раз то время, когда люди возвращаются домой. Обычно, ему бы в голову не пришло выдвигаться в путь в такой час — но сейчас, скажем так, в определенной части тела у него появилось раскаленное шило.

Убедившись, что никто на него не смотрит, он упал на колени, отодвинул в сторону канализационный люк и свесил ноги во мрак. Ширпотрепп собирался уже нырнуть внутрь — но решил еще раз оглядеться.

Это было самым правильным решением в его жизни, поскольку на него смотрела какая-то девушка. Притом делала это так, словно пожилой человек был голым, да еще и выкрашенным в яркие цвета — отжигать так отжигать.

Девушка (или женщина — Ширпотреппу, на данный момент, было без разницы) даже звука из себя не могла выдавить.

— О, мадам, — поздоровался он. — Не переживайте, очередная проверка канализации — инспекция, если хотите.