Денис Лукьянов – Цена магии (страница 29)

Денвер взмок, практически, с головы до пят — не помогал даже большой зонт. Дождь, казалось, лил со всех сторон — словно главного редактора «Сплетника Златногорска» поливали из шланга. Все нормальные люди давно разошлись по домам, кафе и забегаловкам, из-за чего окна практически всех домов горели желтоватым светом. Люди грелись и просыхали, а вот Денвер — наоборот, мерз и намокал.

Но дело не могло ждать — главному редактору надо было писать очередной выпуск. К тому же, он всегда успеет просохнуть — а молния в него уж точно не попадет.

Очередной громогласный раскат и яркая вспышка заставили немного усомниться в последней мысли. Денвер поправил шляпу, крепче ухватился за зонт и прибавил шагу.

Ориентироваться было сложно — все превратилось в чертовски нечеткую картинку, подобно той, что видят люди с плохим зрением, когда не могут найти очки. Только в данном случае, не помогли бы даже окуляры — дома размыло, превратило в один нелепый мазок краской, на который потом вылили стакан воды, пустив весь шедевр коту под хвост.

Главный редактор успокоился, когда увидел вдалеке здание Аукциона — его сложно было не заметить. Размеры говорили сами за себя. Ориентируясь практически так же, как летучая мышь, Денвер добежал до свое цели.

Под козырьком, что прятал крыльцо от большей части дождя, главный редактор закрыл зонт и немного отряхнулся. Башмаки и нижние части брюк стали похожи на водоросли.

Денвер глубоко вдохнул и постучал в дверь. Она, словно по волшебству, открылась — не иначе как главный редактор был везучим арабским юношей, а по его следу шли сорок злобных разбойников. Только в этот раз обошлось без всяких «сим-сим», «сим-салавим», «ахалай-махалай» и прочих комбинаций звуков.

— Странно, — протянул Денвер и аккуратно юркнул внутрь. Конечно, Штульц не закрывал двери в обычные дни — но в такую погоду стоило бы об этом подумать. Хотя, как успокоил себя мужчина в фиолетовом фраке, глагол «думать» не совместим с существительным «Штульц». Ни одного предложения, да что там, словосочетания, из этой комбинации не выйдет.

Тишину внутри рассекал лишь гремящий рокот ливня. Магические лампы горели — и после темноты коридора Денвер попал в освещенный, но не слишком сильно, главный зал. Штульца все не было видно.

Главный редактор обошел все кресла, добрался до лесенки, что вела на пьедестал главного судьи, и зайцем поднялся вверх.

А потом остановился, разинув рот и выпучив глаза.

Штульц все-таки был там, в той или иной мере — его тело лежало за тумбой, в луже багряной, играющей бликами в свете ламп крови.

Раздался раскат грома. Он звучал громче, чем до этого — дождь потерял былую силу.

Денвер, для которого этот звук стал холодным душем, наконец-то пришел в себя. Он растолкал ногами валяющиеся рядом с Штульцем листы, зонт и инкрустированную драгоценными камнями шляпу. Главный редактор аккуратно коснулся трупа ногой.

Потом Денвер невероятно плавно наклонился к телу главного судьи и посмотрел на его пухлую руку. Кольца еле-заметно блестели. Денвер осторожно снял одно из них, с самым крупным бриллиантом, попробовал на зуб и ловко спрятал во внутренний карман.

Главный редактор газеты еще раз осмотрел Штульца, вздохнул, а потом смачно плюнул прямиком на лежащее перед ним тело.

Денвер глубоко вздохнул, потер глаза так, чтобы они заслезились — для пущего эффекта, — и скривил гримасу печали и ужаса.

Он молниеносно соскочил по ступенькам вниз, пролетел по главному залу, вырвался на улицу, совершенно забыв об хоть и ослабшем, но все еще идущем дожде, и заорал в темноту, надрываясь от приступа театральных слез:

— Жестокое злодейство! Безбожное злодейство!

И этого было достаточно, чтобы разворошить муравейник, чтобы люди открыли окна и двери в такую жуткую погоду, схватили зонты и устремились к источнику звука. Они потянулись туда, как намагниченные — сначала из ближайших домов, потом — чуть поодаль… Новость разносилась с невероятной скоростью — даже капли дождя не валились с неба так быстро, как разгорался этот очередной пожар любопытства.

Народ повалил в здание Аукциона, а Денвер, актерской игре которого позавидовал бы любой мастодонт театра, забрался на трибуну Штульца (заранее расположив труп так, чтобы его было видно снизу) и, захлебываясь выдавливаемыми из себя слезами, продолжил:

— Убит аукционист Штульц! — он взмахнул рукой вверх, поднимая указательный палец.

И это произвело колоссальный эффект.

Люди заохали, заахали и, самое главное, зашептались. Любопытство и ужас накрыли здание Аукциона, эти эмоции расползались по городу все стремительнее и стремительнее, не церемонясь ни с кем и проникая даже в щели домов. Весь город встал на уши — и это всего за несколько минут.

— Какой шок! — с ужасом проговорила одна из дам, сидящая в кафешке далеко от здания суда — но эмоции проникли уже и сюда. Ее чашка со звоном упала на стол, но, благо, не разбилась.

— Да, но кто же смог?.. — прикрыв рот рукой прошептала ее подружка, сидящая напротив.

В самом здании Аукциона начали высказывать догадки — шепотом, друг-дружке, толпясь во все увеличивающемся и увеличивающемся количестве людей. Девнер продолжал:

— Он закончил аукцион и, несчастный, шел домой! Когда убийца и подстерег!

В здание суда стремительно ворвался Эдрик. Он пробивался через людей, освобождая проход локтями, и вскоре оказался рядом с главным редактором «Сплетника Златногорска», прямиком на «пьедестале». Жандарм упал на колени и бросил свое леденцовое копье в сторону — просто уставился на безжизненного Штульца, оскалив зубы и не давая не одной слезе оросить пол.

Денвер уже спускался вниз, размахивая руками и проходя прямо через толпу. Он разговаривал с собравшимися, обменивался шепотами, вслушивался и подогревал интерес, лишь подливая масла в огонь. Само событие стало настоящим шоком, загадкой — но любое происшествие становиться более пикантным, если грамотно, скажем так, обыграть его. Тогда интерес к нему оказывается просто взрывным. Говоря образно, Денвер сыпал острый перец в и без того обжигающее блюдо мексиканской кухни.

Весь зал жужжал, не успокаиваясь — и Златногорск вторил ему, но лишь тихонько. А потом, когда ошарашенные жители стали выходить на улицы, жужжание разнеслось бубонной чумой — и теперь уже город стоял на ушах и шумел, а главный зал Аукциона лишь вторил ему.

Дона Роза влетела в здание суда вместе с Магнатом, не переставая сморкаться в платок. Она, насколько позволял ей возраст, взбежала на трибуну-пьедестал почившего главного судьи. Эдрик, уже успокоившийся, стоял, облокотившись о перила.

— Ушел один из нас, — протянул Ля’Сахр, снимая свою огромную и слегка непропорциональную шляпу.

— Да, невосполнимая потеря, — раздался голос жандарма.

Наступила тишина, прерываемая лишь сморканиями и всхлипываниями хозяйки Борделя.

— Но это же так зверски, — наконец-то нашла в себе силы для слов Дона Роза. Хотя, слова эти были скорее похоже на устриц — были такими же бесформенными. — И кто бы вообще осмелился сделать это с Штульцем? И как это могло произойти, впервые за столько лет — ничего ведь не менялось…

— Я не знаю, как, и не знаю, кто. Это остается загадкой, — Эдрик Блестящий отошел от перил. Он говорил так, как будто был господином Пуаро, который столкнулся с загадкой даже за гранью его, гениального понимания. Но вот только Эдрик и рядом не стоял даже с самым обычным сыщиком-любителем — жандарм, случись такое, не смог бы догадаться, куда подевались его очки, хотя они бы все это время сидели у него на лбу.

— Это заслуживает отдельного детектива, — попытался чуть разрядить обстановку Магнат, печально разглядывая тело Штульца. Он подметил кое-что, и аккуратно занес эту деталь к себе в голову — она легла на одну из ровненьких, лишённых пыли полок сознания.

— Но я выясню, что за чертовщина здесь произошла, — оскалился Эдрик. Это не было на него похоже — браться за какое-то дело, думать, тратить свое драгоценное время и не менее драгоценные силы. Леденцовое Копье был жандармом совсем другой породы — любил, чтобы все решалось либо само собой, либо по магии философов, в чем ему часто и помогал Штульц. А теперь его идеальная — денежная и ленивая — система правосудия рухнула, и мир начал трещать по швам. Но это вовсе не стало толчком к желанию разобраться, кто убил Штульца. Виной всему стало чувство — настолько же древнее, как давно канувшие в лету ацтекские боги. Это был страх — он начал шевелиться где-то в глубине, черной глубине сознания, царапая его стенки и грозясь вырваться наружу. Это был страх, вызванный самим фактом такого происшествия, и страх за собственную жизнь. Но где-то в недрах Эдрика, другое, родственное чувство подливало масло в огонь, подкармливая интерес Блестящего — и имя ему было любопытство.

— Но, Эдрик, — вновь сделала паузу в бесконечном сморкании хозяйка Борделя. — Это может быть опасно. К тому же, это мог быть, я не знаю, несчастный случай, или просто случайность. Или, в конце концов, кто-то затаил обиду, и кому-то очень повезло…

— Но раньше о таком никто даже не мог подумать. Штульц — недосягаемая выоста… Ну, был недосягаемой высотой.

— Об этом никто не может подумать до сих пор, — вмешался Магнат. — Но кто-то все же решил подумать — и именно сейчас. Ах, как умно…