Денис Громов – Стальное братство. Огонь над Вязьмой (страница 2)

— Не провожала?

— Нет. — Пауза — короткая, но весомая. — Она так устроена. Если провожать — плакать бы начала. А делать этого она не хотела при мне. Поэтому в огород.

Мы шли. Лес был тихим — только наши шаги и редкий ветер в ветках.

— В военкомате я простоял два часа у двери, — произнес Демин. — Снаружи. Люди входили — я смотрел на них и не входил. Потом один мужик подошёл — немолодой, с усами, — посмотрел на меня и говорит: ты чего стоишь, парень? Я говорю — вхожу сейчас. Он говорит — ну так и входи. Я говорю — да, вхожу.

— И вошли?

— Вошёл. Потому что стыдно стало перед мужиком с усами. Глупо, но так.

— Не глупо, — ответил я.

— Может и нет. Главное что вошёл.

Мы шли ещё немного молча. Потом он сказал — тихо, почти про себя:

— Я потом думал — надо было дождаться повестки. Зачем самому идти? А потом перестал думать об этом, потому что какая разница. Всё равно пришли бы.

Я ничего ему не сказал. Иногда достаточно просто слушать и не подводить итог. Он сам всё знал. Просто нёс это в себе и захотел вынуть и показать.

Дёмин больше ничего не сказал про военкомат и про мать и про носки. Но что-то в том как он шёл изменилось — будто бы его походка стала легче.

Я шёл рядом и думал о том что не знаю своей истории. Ни военкомата, ни матери, ни двадцати километров пешком. Пустота там где должно быть — это всё.

Но Дёмин шёл рядом — и это была уже какая-то история. Маленькая, сегодняшняя.

Деревня появилась в сумерках — и я сначала принял её за обугленные пни. Три дома. Два сгорели — остались только кирпичные трубы, торчащие из золы как надгробные столбики. Третий стоял — покосившийся, с чёрными провалами выбитых окон, с крыльцом на одной петле, которое скрипело от ветра.

Я обошёл дом трижды, прежде чем войти. Следы во дворе были — но старые, недельные минимум, успевшие размокнуть и подмёрзнуть. В окна заглянул — темно, тихо. Только тогда поднялся на крыльцо и открыл дверь.

Внутри пахло дымом, сыростью и тем особым жилым запахом, который остаётся в домах ещё долго после того, как хозяева ушли. Как будто стены хранят людей, которых больше нет. Печь была холодной. На столе стояла кружка, пустая. В углу висела маленькая икона — кто-то не взял с собой или забыл впопыхах.

Я открыл подпол — там было темно и пахло землёй и картошкой, но картошки не было. Видимо, взяли. Пошарил по полкам за печью — нашёл мешочек с мукой, наполовину полный, и горсть картошин, закатившихся в угол. Твёрдые, холодные, но не гнилые. Под лавкой стоял котелок — помятый, но целый. В сенях — бочка с водой, замёрзшая сверху тонким льдом.

— Садись, — сказал я Дёмину. — Снимай повязку.

Он сел на лавку с видимым облегчением. Начал разматывать тряпку сам — осторожно, медленно. Я нашёл в сенях чистую холстину, разорвал на полосы. Подошёл, посмотрел на рану.

Нехорошо. Края красные, набухшие.

— Больно? — спросил я.

— Терпимо. — Дёмин смотрел в сторону, стиснув зубы — храбрился. — Главное, что ходить можно.

— Завтра найдём медика, — произнес я. — Нога требует нормальной обработки.

— А завтра точно найдём?

Я посмотрел своего собеседника. Он спрашивал серьёзно — не скептически, просто хотел знать. В его глазах был тот страх, которым смотрят сквозь усталость — приглушённый, затаившийся.

— Завтра найдём, — ответил я.

Он выдохнул — едва заметно, и с облегчением

Я растопил печь. Дрова нашлись в сенях — немного, но достаточно, сухие. Огонь занялся быстро, затрещал, зашевелился — и сразу как-то иначе стало в комнате. Не теплее ещё, но сам звук огня, живой и непрерывный, создавал ощущение защиты.

Я поставил котелок с водой и картошкой.

Пока она варилась — молчали. Потом Дёмин спросил:

— Вы откуда, товарищ капитан? Ну, до всего этого.

— Малые Ключи, — сказал я. — Орловская область.

— Деревня? — удивился он.

— Деревня.

— Я думал — городской. Вы так говорите...

— Как?

— Не знаю, — сказал он честно. — По-другому.

— Я хотел после службы в Крым съездить, — сказал он немного погодя. — Море посмотреть. Говорят, там совсем другое — тёплое, солёное, и воздух пахнет не так как у нас.

— Говорят, — сказал я.

— Вы были в Крыму?

Я подумал секунду.

— Не помню, — сказал я.

— Не помните? — Дёмин удивился, но не стал спрашивать дальше. Что-то в моём тоне, наверное, остановило.

— Вот закончится война и побываешь везде, — произнес я, сам удивляясь сказанному, так как не хотел этого говорить.

— Правда? — спросил он и улыбнулся — криво, через усталость, через боль в ноге. Его молодое лицо сразу стало другим, почти мальчишеским.

— Правда, — ответил я и по-доброму улыбнулся пареньку в ответ.

А тем временем картошка сварилась — пресная, без соли. Но главное, что горячая. Горячая еда в холоде — это отдельное ощущение, которое трудно объяснить тому, кто не голодал и не мёрз одновременно. Мы ели молча, и молчание это было хорошим — не тягостным, а просто тихим.

За окном стемнело окончательно. Артиллерия затихла — так бывает ночью, как будто война берёт паузу. В тишине был слышен только огонь в печи и дыхание Дёмина — ровное, глубокое. Он уснул прямо на лавке, привалившись к стене, с ложкой в опущенной руке. Молодые умеют так — засыпать мгновенно, как выключаются.

Я не спал.

Сидел у печи и смотрел на огонь. Думал о том, кто я такой. Не в смысле имени и звания. В другом смысле. Родин Алексей Тимофеевич, двадцать восемь лет, Малые Ключи. Это была оболочка. А внутри оболочки — пустота там, где должна быть жизнь, и вместо неё — этот странный поток знаний, который приходит когда нужен. Карта в голове. Цифры. Даты. Позиции немецких дивизий. Всё это было — чётко, подробно. А где я родился, как звали мать, был ли женат — этого не было.

Я пытался нащупать хоть что-то личное. Сидел и специально думал — семья. Никакого отклика. Друзья. Тишина. Малые Ключи — улица, дом, запах. Ничего. Только название, пустое как этикетка без содержимого.

Это было странно. Должно было бы болеть — потеря памяти, потеря себя. Но я сидел у печи и думал об этом почти спокойно. Как будто та часть меня, которая должна была паниковать, тоже куда-то делась.

Осталось только — сейчас. Этот дом, этот огонь, этот спящий парень с раной на ноге. И завтра — дорога, коридор к северу, выход из котла.

Этого было достаточно. Пока — достаточно.

Я лёг на лавку, подложил под голову пустой вещмешок, найденный в сенях. Закрыл глаза и слушал как догорают дрова.

Уснул.

Ночью нас стало четверо.

Я проснулся от стука — осторожного, трёхкратного. Лежал секунду не двигаясь, слушал. За окном темно, в печи угли едва светятся. Дёмин спал.

Снова стук — такой же тихий, деликатный, как будто человек за дверью хотел дать знать о себе и боялся одновременно.

Я встал бесшумно — насколько позволяли рассохшиеся половицы и подошёл к двери.

— Кто? — сказал я тихо.

— Свои, — ответил голос с той стороны. Немолодой, хриплый, основательный — как будто человек этот говорил редко, берёг слова. — Красноармейцы. Нас двое.

— Оружие есть?

— Есть.