Денис Громов – Стальное братство. Огонь над Вязьмой (страница 3)
— Положите на крыльцо и отойдите на три шага.
Пауза — короткая. Потом звук металла о дерево.
Я открыл дверь.
На крыльце лежала винтовка. За крыльцом стояли двое — в трех шагах, как и просил. Один высокий, немолодой, с густыми тёмными усами и блестящей лысиной, с пистолетом на поясе и таким лицом, словно он давно уже разучился удивляться чему-либо.
Оба смотрели на меня — настороженно, оценивающе.
— Заходите, — произнес я. — И оружие возьмите, - кивнул им на винтовку.
Они зашли. Высокий огляделся сразу — быстро, профессионально. Увидел спящего Дёмина. Увидел котелок. Увидел меня.
— Старший здесь вы? — спросил он.
— Я. Капитан Родин.
Он кивнул — коротко.
— Ковальчук. Михаил Михеевич. Механик-водитель. — Кивнул в сторону молодого. — Это Петров. Связной, восемнадцать лет.
Петров не улыбнулся. Смотрел на меня всё с тем же выражением — не враждебным, просто закрытым. Как человек, который слишком много видел за короткое время и ещё не решил, как к этому относиться.
— Садитесь, — сказал я. — Картошка осталась, разогрею.
Ковальчук сел на лавку напротив печи — основательно, как садится человек, привыкший к тому что сидеть придётся долго. Снял шапку, положил на колено. Петров пристроился в углу — поел быстро, молча, и почти сразу начал клевать носом. Молодые так умеют.
Ковальчук ел медленно. Сначала он смотрел на огонь, а потом перевел взгляд на меня.
— Что делаем завтра? — спросил он.
— Идём на север. Есть коридор — там немцы стоят жиже. Если не нарвёмся на патруль — выйдем.
— Откуда знаете про коридор?
— Знаю, — сказал я. — Объяснить не смогу, но знаю.
Ковальчук смотрел на меня ещё секунду. Потом — и в этом было что-то очень характерное для него — просто кивнул и отвернулся к огню. Без дальнейших вопросов — Принял как данность.
— Ладно, — произнес он.
Это было его любимое слово, судя по всему.
— Сколько идти?
— Дня три-четыре. Зависит от того как пойдём.
Ковальчук кивнул — снова это его короткое «принято». Помолчал. Потом сказал:
— Я под Минском был, в июне. Тоже выходили.
— Вышли?
— Вышел. — Пауза. — Не все.
Больше он ничего не сказал. Я не стал спрашивать. Некоторые вещи не требуют продолжения.
Петров уже спал в углу — сполз по стене и сидел теперь с опущенной головой, дыхание ровное, глубокое. Молодые умеют так — засыпать где угодно, в любом положении, как будто сон для них не роскошь, а просто переключатель.
Ковальчук посмотрел на него.
— Восемнадцать лет, — сказал он. Не с жалостью — просто констатировал.
— Ничего, — сказал я.
— Ничего, — согласился Ковальчук. — Я в восемнадцать на гражданской был. Тоже ничего.
Он улёгся на лавку — прямо, как ложатся люди привыкшие спать в неудобных местах, без возни и устройства, просто лёг и вытянулся.
Через минуту он уже сопел.
Я снова остался один у печи.
Угли догорали — медленно, равномерно, светлея по краям и темнея в середине. Я смотрел на них и думал — или пытался думать, потому что мысли шли как-то вязко, кругами. Всё возвращалось к одному: кто я такой.
Не в смысле имени. Имя было в кармане, в военном билете — Родин Алексей Тимофеевич, двадцать восемь лет, Малые Ключи. Это я знал. Но имя — это просто слово. За ним должно быть что-то. Лицо матери. Запах дома. Первое воспоминание — любое, самое простое. Как пахнет хлеб из печи, какой забор у соседа, как называется речка за огородом.
Ничего.
Я закрыл глаза и попробовал специально — сосредоточился на слове «Малые Ключи» и ждал. Иногда бывает так, что память идёт не напрямую, а через запах или звук, через что-то боковое. Я ждал — пять минут, наверное. Тишина. Белая, чистая, ровная.
Зато когда я думал о котле — о том где мы сейчас, о немецких позициях, о коридоре к северу — всё было чётким. Карта разворачивалась сама, без усилий. Я знал какая дивизия стоит к западу и сколько примерно километров до неё. Знал что коридор у деревни Холмы продержится ещё три-четыре дня — потом немцы его закроют. Знал что нам нужно быть там послезавтра, не позже.
Откуда это знание — я не понимал. Оно было во мне, но я его не помнил. Не помнил как запоминал, не помнил где читал или слышал. Просто — было.
Я открыл глаза. Угли почти погасли — один красный кружок в центре, остальное серая зола. В комнате стало холоднее. Дёмин во сне что-то пробормотал — неразборчиво, потом замолчал.
Я подумал о нём. О том как он стоял у ворот военкомата и не мог войти. О мужике с усами. О матери в огороде — она ушла в огород чтобы не плакать при нём, и я думал — она всё равно плакала потом. Когда он уже шёл по дороге и не видел. Плакала над курами или над грядками, тихо, чтобы никто не услышал.
Это я знал — не из памяти, просто знал. Так бывает с матерями.
За окном ветер. Артиллерия молчала — совсем, ни звука. Ночью война иногда замолкает, как будто и та и другая сторона договорились на несколько часов. Это обманчивая тишина — она ничего не значит, завтра всё вернётся. Но в ней можно поспать.
Я лёг на вторую лавку, подложил под голову вещмешок. Закрыл глаза.
Лежал и слушал дыхание троих спящих — Дёмина, Ковальчука, Петрова. Три человека. Сегодня утром я был один в лесу и не знал кто я такой. Теперь нас четверо и завтра нужно идти на север.
Этого пока достаточно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.