Денис Громов – Стальное братство. Огонь над Вязьмой (страница 1)

Денис Громов

Стальное братство. Огонь над Вязьмой

Глава 1

Я пришёл в себя от холода.

Не от боли — её не было совсем, что само по себе было странно. Когда человек лежит на мёрзлой земле в октябре, что—то обязательно должно болеть. Ныть, тянуть, жечь — что угодно. Но тело молчало. Только холод — плотный, сырой, лежащий на мне как живое существо. Под лопаткой был камень или корень — что-то угловатое, твёрдое. Я не чувствовал его раньше. Теперь почувствовал — и это значило, что прихожу в себя.

Я открыл глаза и увидел небо.

Серое. Не утреннее и не вечернее — просто серое, равномерно затянутое, без единого просвета. Такое небо бывает только в октябре в средней полосе — не злое, не красивое, просто никакое. Оно висело надо мной с полным безразличием, как потолок. Я лежал и слушал — и постепенно, сквозь шелест ветра в голых ветках, начал различать другой звук. Низкий, непрерывный гул. Я лежал и слушал его, и в какой—то момент понял — артиллерия. Не отдельные выстрелы, а именно этот слитный гул, когда орудий так много, что они превращаются в один звук. Далеко. Километров десять, может пятнадцать.

Подниматься не хотелось. Тело было тяжёлым — не больным, просто тяжёлым, как бывает после очень глубокого сна. Но я всё—таки заставил себя сесть — медленно, опираясь на руки. Голова поплыла на секунду — мир качнулся, берёзы вокруг съехали куда-то вбок, потом вернулись. Я сидел и ждал пока выровняется.

Лес был осенний, почти голый. Редкие берёзы стояли вокруг как серые свечки — тонкие, молчаливые. Листья лежали под мной толстым мокрым слоем — жёлтые, коричневые, кое—где чёрные от сырости и гнили. Пахло этой гнилью, прелой землёй, и ещё чем-то горелым — едва уловимым запахом гари, который шёл откуда-то с ветром.

Я попробовал вспомнить, как здесь оказался — ничего.

Не провал в памяти — когда чувствуешь что что—то было и пытаешься нащупать край. Там была просто пустота. Белая, чистая, ровная — как лист бумаги, с которого всё стёрли мокрой тряпкой. Я знал, что умею ходить и говорить и думать. Знал, что сейчас осень и что-то происходит — война, это слово стояло в голове отдельно и твёрдо, как гвоздь. Всё остальное — кто я такой, где был вчера, есть ли у меня семья — этого не было.

Я осмотрел себя. На мне была военная форма — судя по всему - советская, зелёная и с петлицами. Пагоны — капитанские. Сапоги целые, портянки намотаны правильно, руки не обморожены. Это означало, что лежу здесь часа два, не больше.

В левом кармане гимнастёрки что—то было — твёрдое и прямоугольное. Достал. Какая-то сложенная бумага. Развернул.

Военный билет. Маленькая фотография смотрела на меня с прямоугольного листа — незнакомое лицо. Немолодое, лет двадцати восьми, может тридцати. Родин Алексей Тимофеевич. Двадцать восемь лет. Малые Ключи, Орловская область. Инженер—конструктор. Призван в тридцать девятом.

Тридцать девятый...

Я сложил билет и спрятал обратно. Попробовал встать — получилось со второй попытки. Я стоял в осеннем лесу и слушал артиллерию и думал о том, что нужно определить направление. Солнца видно не было, но небо было чуть светлее с одной стороны. Я прикинул по светлому пятну. Восток — там. И оттуда — гул. Значит, наши где—то на востоке, немцы давят с запада.

И тут что—то произошло в голове.

Слово появилось само по себе, без усилий — «Вязьма». Просто возникло, чёткое и холодное. И следом — другие слова, цифры, названия, факты. Вяземский котёл. Октябрь сорок первого. Пять советских армий в окружении. Сотни тысяч людей в кольце. Немцы закрыли его быстро, страшно быстро. Большинство не выйдет.

Я знал это. Знал так же твёрдо и подробно, как знают таблицу умножения — без воспоминания о том, где и когда учил. Просто знал. Как будто эти факты были вшиты в меня отдельно от всего остального, отдельно от личной памяти, которой не было.

Постоял с этим знанием. Пытался понять что с ним делать. Потом решил — сейчас не время. Сейчас нужно идти.

Я пошёл на восток.

Лес был тихий — неприятно тихий, как бывает в местах, откуда ушла жизнь. Птиц почти не было. Один раз, далеко, крикнула какая-то птица — резко, испуганно — и замолчала. Листья лежали под ногами мокрым ковром, скользким и тихим.

Я шёл и пытался думать связно, потому что мысли были странные, разрозненные. С одной стороны — эта белая пустота там, где должна быть личная память. С другой — поток фактов и знаний, который приходил когда был нужен. Я думал об окружении под Вязьмой — и знал цифры, знал примерные позиции немецких дивизий, знал что произошло и что произойдёт. Карта в голове — не нарисованная, а вживлённая.

Откуда это?

Чем больше думал об этом, тем меньше понимал. Потом решил — думать об этом сейчас бессмысленно. Сначала нужно выжить. Потом можно будет философствовать.

Я шёл, наверное, часа два. Солнце не появилось. Артиллерия то гудела сильнее, то затихала — как дыхание.

При этом я был так увлечен тем, что со мной произошло, что чуть было не пропустил человека.

Я спустился в низину между двумя берёзовыми рядами — там было темнее и листья лежали темным влажным ковром. Он лежал под берёзой, на боку, поджав колени к груди, как ребёнок во сне. Если бы не пар изо рта — мелкий, частый — я мог бы принять его за мёртвого и пройти мимо.

Я остановился в трёх шагах. Живой. Определённо живой!

Я подошёл и присел рядом. На нём была красноармейская форма — без шапки, голова обмотана тряпкой, старой, бурой от засохшей крови. На вид лет двадцать, может чуть больше. Молодое лицо, заострившееся от голода или усталости.

— Эй, — позвал я незнакомца. — Слышишь меня?

Ничего.

— Просыпайся. — Я потряс его за плечо — осторожно, не рывком. — Свои.

Он открыл глаза не сразу. Сначала веки дрогнули, потом открылись — мутные глаза, долго не понимающие. Потом, медленно, взгляд стал осмысленным.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — ответил он, смотря на меня растерянным взглядом. — Живой, только...

— Нога?

— Нога. — Он поморщился.— Вчера вечером упал здесь. Думал — посижу минуту. А потом не смог встать.

Я посмотрел на ногу. Левое бедро — штанина разрезана, рана перетянута тряпкой. Кровь засохла коричневым. Работа грубая, быстрая, но сделана — значит, когда перевязывал, силы ещё были. Я аккуратно потрогал края повязки.

— Осколок?

— Осколок. Вошёл и вышел. Но нога будто чужая стала.

— Как зовут?

— Дёмин. — Он сглотнул. — Алексей Дёмин, рядовой.

— Родин, — сказал я. — Капитан. Встать сможешь, если помогу?

Он попробовал — сначала самостоятельно. Приподнялся на локте, попытался сесть, опираясь на здоровую ногу. Лицо скривилось — не от слабости, от боли, это было видно. Но он всё-таки сел. Сам. Я помог ему только когда он потянулся вставать — подхватил под руку, придержал.

Дёмин встал и несколько секунд просто стоял — держась за берёзу, осторожно распределяя вес. Больная нога держала, но плохо.

— Идти надо, — произнес я и осмотрелся по сторонам — Здесь оставаться нельзя.

— Я понимаю, — ответил паренек. — Только медленно буду.

— Медленно — нормально. Главное — идти.

Я тяжело вздохнул. Есть ли там наши? Есть ли вообще куда идти? Три недели в окружении — это много времени, чтобы перестать быть уверенным в чём-либо.

Воспоминания нахлынули неожиданно.

— Есть коридор к северу, — произнес я, вспоминая всплывающие образы из памяти.

— Вы точно знаете?

— Точно.

Он помолчал секунду. Потом кивнул — медленно, как человек, который решил поверить не потому что доказательства убедили, а от безысходности.

— Тогда идём, — произнес Дёмин и из его груди вырвался тяжелый вздох.

И мы пошли.

Дёмин держался хорошо — жердь, которую мы ему отыскали, делала своё дело, нога слушалась, когда мы шли по ровной местности. На подъёмах он чуть отставал, и я замедлял шаг не показывая этого.

Демин заговорил первым.

— Я сам пришёл, — сказал он. — В военкомат. Не ждал повестки.

Я не ответил — просто слушал.

— Я из деревни под Воронежем, — продолжал он. — Военкомат в районном центре, двадцать километров. Я встал утром второго июля и пошёл. Пешком. Двадцать километров — это я умею.

— Почему второго?

— Первого я не мог. — Он говорил ровно, но в голосе была какая-то тяжесть, как у человека который рассказывает об этом впервые. — Стоял у ворот нашего двора и не мог уйти. Мать была в огороде — я слышал как она там возится, что-то говорит курам. Она всегда курам разговаривала, как с людьми. — Он помолчал. — Я стоял и слушал. И не мог уйти.

— А второго?

— Второго она уже знала что я уйду, — сказал Дёмин. — Я ей сказал с вечера. Она ничего не ответила. Утром встала раньше меня, собрала мешок. Там хлеб был, сало, лук, носки шерстяные которые она прошлой зимой вязала — про запас, не для чего-то конкретного, просто вязала. Поставила мешок у двери. И ушла в огород.