Денис Горелов – Родина слоников (страница 51)

Она такая же пошлая, как ее мир, попытавшийся заодно опошлить веселых хлопцев-«машинистов»; не вышло.

Горе от мелкого жемчуга и эстрадной гонки лишь единожды за картину срезонировало в точку: очередная песня на разрыв поп-аорты перемежалась закидыванием обезболивающих таблеток в запрокинутый рот. В этот единый миг Ротару нечаянно показалась сестрой мирового братства рок-н-ролла, как один сидящего на наркотиках и оттого изнывающего от кошмаров.

Шел 81-й год.

Аналогия была случайной.

«Не бойся, я с тобой»

1981, «Азербайджанфильм». Реж. Юлий Гусман. В ролях Мухтарбек Кантемиров (Рустам, дубляж А. Белявского), Лев Дуров (Сан Саныч), Полад Бюль-Бюль оглы (Теймур), Гамида Омарова (Телли), Гасан Турабов (Джафар). Снят для ТВ, в прокат не выпускался.

Прибыв на похороны дальней бабушки, два циркача тотчас втягиваются в похищение невесты, дележ нефтескважин, классовую борьбу и создание на задворках империи первого карате-клуба Закавказской федерации. Разумеется, сюжет азербайджанской сказки «Не бойся, я с тобой» был соткан по лекалам ветвистого, ажурного, хитросплетенного паназиатского эпоса. Если Ходжа Насреддин въезжал в город на осле, ему на роду были написаны обдурение эмира, революционная организация масс и воссоединение влюбленных, разлученных сословными предрассудками. Если Аладдин видел на свалке ржавую лампу, ему было уже не избежать брака с царевной, укрощения джиннов, дивного ближневосточного обогащения, имущественных контр с олигархией злых колдунов, а также тотального искоренения кишлачно-шахидского бандитизма под именем Али-Бабы, друга индейцев. Просто потому что мы на Востоке, почтенный, да? Здесь под каждой второй алычой зарыты жемчуга и бирюза, под каждой второй паранджой прячется Ахмет-Сорвиголова с ятаганом, каждая грязная лужа сверкает нефтяными разводами, а за каждой витой решеткой хнычет роза Каспия, приговоренная к браку с богатым скуперфильдом — и прости-прощай, гордый переливчатый павлин семейного счастья с выводком довольных али-бабят. Вокруг пустыня и отрицательная демография, но чуть только где вода (нефть, нарзан, свежевыжатый фреш, воды Лагидзе) — и сразу рядом тесно от верблюдов-скороходов-стариков-разбойников-сюжетных линий и команды КВН «Парни из Баку». Так, между прочим, и в России живут: от колоса до колоса не слыхать людского голоса, но вдруг раз — торговое перепутье, и сразу внутри давка, паспортный фейс-контроль и фильм «Кавказская пленница» во всех караван-базар-сараях. Что сразу и безоговорочно высвечивает правильный ответ на вопрос, Азия мы или Европа и почему нам не чужды индийское кино, танец живота с саблями, угнетение женщин и густая растительность на лице, а также фильм «Не бойся, я с тобой», с которого вообще-то и начался этот смачный восточный гон.

Есть на свете истовый, забубённый, отчаянный трэш, который все мы застенчиво любим, ибо своей дичью и отпетой неконвертируемостью он трогает потаенные струны коллективной русской души. Песня «Страна Лимония». Группа «Ногу свело». Реклама «Вот я и в „Хопре“». Фильм «Авария, дочь мента». Сказка про золотой ключик. Артист Баширов во всех, даже нечленораздельных проявлениях. К этому ряду, без всяких сомнений, относится картина Юлия Гусмана по сценарию Дунского и Фрида, угадавших тройственным напряжением извилистых семитских умов великую младоазербайджанскую эклектику дикости и цивилизации, самодурства и учтивости, архаику племенных обычаев и дивный лоск первого в Российской империи нефтяного бума. Город, где черкеску носили под галстук, а бурку под канотье, где телебашня походит на минарет, a VIP — самое популярное слово на вывесках глинобитных трущоб, не мог не поженить в рамках вообще-то короткого двухсерийного фильма усищи с эспаньолкой, тандыр с крикетом, карате с караоке, вендетту с электрогитарой, джигитовку в сомбреро с турецкими банями, а джаз Гараняна с группой «Интеграл» Бари Алибасова. А песня министра культуры Бюль-Бюль оглы «Как жили мы, борясь»? А «Можешь ты могущество руки вложить в свои удары и броски»? А «Ай, аллах, ай, аллах, ниспошли прогресс в делах»? Как Ким в «Бумбараше» и «Формуле любви», автор слов, босс московского рок-кабаре «Кардиограмма» Алексей Дидуров по праву разделил авторство с тремя аидскими знатоками тюрьмы, классовой борьбы, нефтедобычи и рукопашного боя.

Но подлинным секретом успеха поделился годы спустя могучий старик Фрид: «Нас с Дунским, — сказал он, — всегда отличало чисто голливудское презрение к исторической правде». Под этими словами мог бы легко подписаться бывший и будущий заслуженный деятель искусств двух республик, создатель национальной российской киноакадемии, депутат демократической фракции и инструктор ЦК Азербайджанского комсомола, шоумен, фантаст и кандидат психиатрических наук Ю. С. Гусман, да не иссякнет его мускатная фантазия во веки веков.

«Остановился поезд»

1982, «Мосфильм». Реж. Вадим Абдрашитов. В ролях Олег Борисов (Ермаков), Анатолий Солоницын (Малинин), Михаил Глузский (Пантелеев), Николай Скоробогатов (начальникдепо Голованов). Прокат 6,2 млн человек.

В 82-м году в России разболталось все. Не было уже мочи скрывать аварии на транспорте и потихоньку рассыпающегося генсека, все больший процент сидельцев составляли чеховские злоумышленники — кто гайку не там отвернул, кто на технику безопасности плюнул, а кто напился за рулем ответственного транспортного средства. Чтобы не сажать полстраны, воров переквалифицировали в «несуны» и стали бороться административными мерами — над этим уже громко вслух потешался Жванецкий. Страна медленно сползала в XIX век — с нижними чинами, уверенными, что «с нами построже надо, а то мы ого», и белой костью, спорящей промеж себя — надо али не надо; все-таки строгостей за 60 лет уже перекушали. Власть уходила к стрелочникам — никогда ни в чем не виноватым. Только тем и можно было объяснить странный успех производственного фильма Вадима Абдрашитова и Александра Миндадзе «Остановился поезд» — из тех, которые, чтоб не назвать «унылыми», зовут «проблемными».

То не век Просвещения, не космический год — то два барина в кибитках завернули в железнодорожную слободу, стали на постоялом дворе да ведут неспешные беседы перед сном о государственном устройстве да производственных отношениях. Один барин — прогрессист и народолюб, денди — с утра в кожаном пиджаке и джинсовой рубашке, приехал писать в областную газету о подвиге машиниста, погибшего на посту в столкновении с неуправляемыми платформами. Второй — по сыскному ведомству, желчный и въедливый, с вицмундиром в багаже, приехал сажать тех, из-за кого погиб машинист. Сажать, сажать, что еще с ними делать, в бочке солить, что ли. Обоих в слободе побаиваются: «эта птица может больно клюнуть». И разговоры у них — как в дальнем гарнизоне с лучиной промеж давешними одноклассниками:

— Нормальные люди, каких миллионы — они работают, как умеют, они работали так всю жизнь — их по-другому не научили! Тебе их не жалко?

— Каждого в отдельности — да, жалко, но когда я вижу последствия того, что кто-то не пришел, кто-то напился, кто-то опоздал, кто-то поставил один башмак вместо двух или ехал с превышением скорости! Живем среди разгильдяйства! Надо что-то делать!

— Карать?

— И карать.

— Да нельзя же буквой закона давить человеческие жизни!

— Буква закона — это единственное, что защищает тебя, когда ты едешь в поезде, или идешь по улице, или мозолишь глаза человеку, которому почему-то не нравится твой кожаный пиджак.

Так, в ученых дискуссиях за рюмочкой да нудных допросах следователь понемногу, по чуть-чуть становится главным. Мятый такой служака, чиновник юстиции Порфирий Петрович с кожаной папочкой на молнии. Лютый враг миллионов милых и нормальных людей, из-за систематического раздолбайства которых, вот этих «особых обстоятельств», сестриных свадеб и нелюбви к инструкциям, гибнут другие милые и нормальные люди. А потом первые милые и нормальные ставят им памятники с пионерскими караулами и надеются, что все им с рук сойдет. Фигушки. И следователь роющий-копающий для них такая же заноза, как доброму старому южному штату — федеральный агент, сунувший нос не в свои дела и вздумавший защищать черномазых. В него не стреляли ночами ку-клукс-клановцы, не задирались в барах, не подкладывали под дверь изуродованных свидетелей — но убираться подобру советовали так же настойчиво и собаку его приблудную зарубили между прочим, и очевидцы все больше мялись и смотрели в другую сторону. Раздолбайский уклад перемалывал любой умственно-технический прогресс, и всякая слабость власти тут означала революционную ситуацию: эти низы никогда ничего не хотят, и стоит верхам занемочь — готова смута. Все это видел маленький честный госчиновник с огнестрельной дырочкой в правом боку — и гасил эту спустя-рукава-разлюли-малину милых да хороших: «Что поделаешь, всех не арестуешь — а надо бы. Уж слишком много всяких жуков развелось». А вслед ему хмуро глядели сознательные раздолбай, именующие себя «народ»: путейцы и бабки, проводники и пионеры, оркестр дорожного ПТУ и стрелочники у пивных ларьков. Власть в стране снова их — стрелочницкая. «Законы святы, но исполнители лихие супостаты», — как писал Василий Васильевич Капнист в сатире «Ябеда» за 200 лет до рождения всех фигурантов этой истории.