Денис Горелов – Родина слоников (страница 50)

По «Шестому» можно было изучать классику жанра «Дикий Восток»: числом явных и скрытых цитат он обогнал все последующие постмодернистские шедевры.

Во-первых, кабы не двусмысленность, картину вполне стоило переименовать в «Великолепную шестерку». Шестой по счету шериф райцентра Козыревска времен замены продразверстки продналогом товарищ Глодов, озабоченный регулярными набегами на район банды гнусного опоссума г-на Вахрамеева, собирал команду отмороженных сорвиголов: аптекаря, парикмахера, чабана и силача Бамбулу из цирка. Когда будущий главный редактор «Советского экрана» Виктор Демин в разгромной рецензии риторически интересовался, что же мешало этим кольто-счастливым коммунистам раньше собраться и задать вахрамейцам горячего, он неверно ставил вопрос. Глодов скликал под свои знамена не коммунистов, а вольных рейнджеров, которым страдания угнетенных фермеров штата Кубань были глубоко по барабану, — они и в этот раз вписались просто подраться в хорошей компании. Один любил детей, другой лошадей, третий порядок, а четвертый валять ваньку забесплатно. Пятым к ним прибился форсистый стажер-несмышленыш (в «Семерке» его играл Хорст Бухгольц), а возглавил честную бригаду сам товарищ Глодов, блюститель порядка в сивых усах. Москвичей все двадцать постсоветских лет особенно радовало, что фамилия стажера была Лушков, отчего крики «Лушков, конвой бандиту Вахрамееву!» или «Мастер ты, Лушков, клейма ставить» при коллективных просмотрах сопровождаются двусмысленным гоготом.

Дальше все катилось под уклон по колее, как михалковская карета в «Своем среди чужих». Местный полупарализованный латифундист, следователь из бывших Данилевский (Михаил Козаков) воспитывал креольскую сироту-приживалку Олю, родителей которой убили красные (очевидно, краснокожие). Селяне-фасолеводы пугливо прятались под кактус при первом сигнале колокола о приближении банды, но со временем осмелели и посодействовали заступникам из дубравки из народного пулемета максим. В культовой сшибке с контрой на ранчо Дохлого Бизона герои остались целехоньки, отправив к праотцам пару дюжин амигос-мучачос. Причем сцена, где спрятавшийся в подпол душегубец хватал спускающегося за сапог и сдергивал его, на свою беду, с руки с наганом, был дословно вынут из картины того же Серджо Леоне «Однажды на Диком Западе». Точно также замедленной съемкой валились с крыши в песок парни с винчестерами, так же разлетались салунные зеркала на малине, а Глодов лениво, по-иствудовски грыз спичку, прежде чем всадить пилюлю в очередного паршивца.

Позже отряд обманом спровоцировал налет каналий на якобы золотой канзасский экспресс и погиб в неравном бою. Друга детей циркача Никиту (в «Семерке» — Чарльз Бронсон) убили на тендере с поднятой над головою бочкой, как Верещагина в «Белом солнце пустыни». Молчуна-табунщика Охрима (в «Семерке» — ножеметатель Джеймс Кобурн) пуля сразила спасающим из теплушки лошадей (читай — у коновязи). Жуликоватый Павлик (Владимир Грамматиков; в «Семерке» дубль-персонажа играл Бред Декстер) умирал, подстраховывая взводного юниора. Саша-аптекарь (был у Стерджеса такой ненадежный персонаж с трясущимися руками в исполнении Роберта Во) кончал дни на подножке почтового вагона. Дошло до того, что Лушков полосовал по бандитам с крыши вагона из того же самого концертного старенького «льюиса», из коего товарищ Сухов мочил бухарских сепаратистов, а есаул Брылов поливал товарища Шилова и его друзей. Глодов состреливал бегущих по вагону бандитов, зависнув под самым потолком в манере Клинта Иствуда из «На несколько долларов больше», а один из нападавших навзничь падал на рельсы с последнего вагона, как метис Джон Большая Собака в зачине гайдаевских «Деловых людей». Не было только обязательной у Леоне и Пекинпа водокачки, а в остальном все туточки: атаманом Вахрамеевым оказался следователь-магнат, причем изобличили его антикварные часы убитого глодовского друга, малиновый звон которых стучал в сердце еще ван Клифу в «Лишних долларах»; креолка подстрелила шерифа, и только молодой, как и в «Семерке», остался в деревне размножаться с молоденькой поселянкой.

«Выигрывает всегда крестьянин», — это горькое резюме Юла Бриннера очень подошло бы нашему главному аграрному боевику.

«Душа»

1981, «Мосфильм». Реж. Александр Стефанович. В ролях София Ротару (Виктория Свободина), Ролан Быков (администратор Альберт Гроб), Михаил Боярский (солист Вадим Старычев), Вячеслав Спесивцев (Сергей). Прокат 33,3 млн человек.

Монофильмы эстрадных бонз в эстетике «щас спою» обязательно имеют успех и никогда не бывают хорошими. Либо это коллаж видеоклипов, имеющий то же отношение к кино, что сборник анекдотов к литературе, либо звезда в них выглядит тем самым объевшимся волком из «Жил-был пес», когда ему пришла охота покуражиться — спеть, сломать плетень да ветерански покашлять, как его в детстве собаками травили. Слепить сколько-нибудь внятной историей главные шлягеры этого лета и заставить поп-идола в перерывах между ними хоть немного шевелиться было непосильной задачей даже для Голливуда; крылатое титомировское «пипл хавает» работало в случаях фильм-концертов задолго до рождения группы «Kap-Мэн». Хочешь смотреть кумира — терпи беготню, мельтешню и долгое трагическое рассматривание себя в зеркале без грима между теми сладкими моментами, когда он берет микрофон. Элвис обычно заполнял межклиповое пространство ленивым сиянием, какой он есть богатый и красивый парниша и как ему идут кремовые брюки с бахромой, АВВА занималась гостиничными обознатушками и розыгрышами, а «Битлы» кривлялись на деревьях в будущем стиле программы «Веселые ребята». И только Россия, как и всякая бедная страна латиноамериканского ряда, упорно требовала от звезды страдания и неупокоя. Чтоб как все, как все, как все. Чтоб «линкольн» был мал и не мил, муж улыбался только с фотографий, роскошь квартиры оттенялась ее малыми размерами, когда тюль, панбархат, афиши, буклеты и мама торчат буквально из каждого угла, создавая впечатление бабушкиного чулана. Чтоб прожектора слепили в лицо, плавя тушь, поклонники травмировали, нахлебники паразитировали, слезы размером с кулак падали в меха, а тернистый бетховенский путь наверх сопровождался болезнями слуха, гортани и опорно-двигательной системы. Тогда с тебя будет толк, тогда мы тебя любим.

Так родился жанр «звезды в волосах, слезы в глазах»: она поет, а ей прикладом, прикладом по пальцам, как сказали бы в злом фильме «Черная роза — эмблема печали». Сначала режиссер Александр Орлов открыл миру страдания певицы Пугачевой («Женщина, которая поет», 1978). Потом страдания певицы Пугачевой надумал открыть миру режиссер Александр Стефанович, в ту пору муж певицы Пугачевой. Однако на момент, когда страдания были готовы к излиянию, режиссер Стефанович перестал быть мужем певицы Пугачевой, и всю боль и горечь эстрадной дивы пришлось перелицовывать под певицу Ротару, потому что певица Пугачева категорически не желала изливать страдания в фильмах былых мужей. Мексиканским сериалом тянуло все гуще, однако никто тогда в России не знал мексиканских сериалов и сходства не улавливал. Ротару приходилось дважды замещать нашу взбалмошную примадонну — второй раз даже вполне удачно: в «Старых песнях о главном» в роли председательши с накладной грудью 8-го размера (звезда Героини Соцтруда лежала плашмя!) и грудной песней «Каким ты был, таким ты и остался» закарпатская трубадурша Родины моей смотрелась куда органичнее, чем наша отечественная Лиз Тейлор со шлейфом скандалов и мальчиков-мужей из жениных пажей. В первый раз все было хуже. В истории омоложения поп-дивы бешеной рок-н-ролльной кровью Ротару не хватало беса, того самого каприза «что хочу, то и ворочу»: она всю жизнь пела песни на стихи Роберта Рождественского про луну, цветы, горы и просторы, и макаревичевский «Костер» на устах был ей откровенно противопоказан.

Фильм повествовал о жизненной Голгофе заболевшей гортанью звезды и здорово напоминал полиэтиленовый пакет с ручками «Привет из Геленджика»: с одной стороны Боярский (черная водолазка под голубую сорочку, корабельные снасти, фото В. Плотникова), с другой Пугачева (алый балахон пеньюарного типа, прожектор в глаза, фото персонального мастера В. Манешина). Саму Пугачеву — по фильму Викторию Свободину — играла Ротару, солиста вспомогательного ансамбля Вадима Старостина — Боярский, ушедшего мужа-лабуха — худрук театра имени Красной Пресни Вячеслав Спесивцев, немца переводчика — Ивар Калнынып в белой троечке, а вспомогательный ансамбль — «Машина времени». Самым непотребным в картине было, конечно, использование живой рок-н-ролльной крови христианских младенцев Кутикова и Макаревича. Идолы пионерлагерных дискотек и ресторанов-стекляшек, «машинисты» тогда едва-едва легализовывались, их уже даже пригласили играть на новогодний «Голубой огонек» в каких-то дурацких мадьярских жилетках и канотье, но дисков не писали, на стадионы не пускали и с гонорарной квалификацией медлили. И вот теперь их давно уже всем знакомые песенки распевают Боярский в джинсовой безрукавке и Ротару в платье «фольга». На бретельках. «Костер», «Корабль», «За тех, кто в море» из уст народной артистки УССР звучали приблизительно так же, как Окуджава в исполнении Кобзона на первом сингле 1964 года. В какой-то миг профанация была доведена до полного анекдота: чтобы дать понять подвальным фрондерам, что и она не стеклярусом шита, Ротару поет им «Когда ты шел на красный свет» как будто бы свою, а Макаревич с Кутиковым восхищенно орут: «Вот здорово!» Абсолютное несоответствие имиджа, голоса, костюма, кокетливого встряхивания волосами тому, что она поет, окарикатуривали и саму Ротару Когда в Германии на конкурсе «Интермьюзик» она чует подступающую немоту, и мечется меж стеклянными стенами, и представляет, как еще смогла бы всех удивить, дай Бог сил, триумф видится ей с песней «Ты помнишь, как все начиналось» в сопровождении «Машины», в брызгах фонтана, в цветных дымах и блестящих комбинезонах-обтягайках по-леонтьевски! Сутенерская диско-мода настолько не вязалась со словами и мыслями наших российских «битлов», что не заметить этого мог только расслабленно-циничный мир советской попсы, и делавший картину. Мир развязных ударников, живчиков-администраторов, подобострастных халдеев, мордатых кроссовочных звуковиков-саботажников, мир кожаных пиджаков, рижских сорочек с погончиками, наушников и брелоков на ветровухе, мир суетни такси-отелей-вертолетов-турникетов, мир эстрады-эшафота, от которого так страдает и никак не в силах избавиться трудолюбивая певица Виктория Свободина, художник и артист. Для нее петь — все равно что дышать, и она страшно томится, что в мире нет ничего вечного, кроме ее души. Она живет надеждой, живет мечтой, что где-то счастье встретит однажды. У нее забот полно, забот полно, а грусть не проходит все равно. Она только песню возьмет с собою, когда глаза ей закроет мгла.