Денис Горелов – Родина слоников (страница 53)
Стоит русскому актеру нагрузиться до состояния «лабардане», как он сию же минуту грянет застольную песнь «Соколовская гитара». Проверено временем: чем изысканней и старше стены, в которых городское собрание потчует сукиных мельпомениных детей, тем скорей их огласит рев старинный: «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги, господа». Сему некстати реанимированному обычаю полвека — ровно столько, сколько прошло с тех пор, как терзания О. Бендера, куда деть в России краденый миллион, потеряли актуальность.
Тогда, посреди 70-х, в виду успеха столиц в распомаживании дворянских гнезд передовая общественность Урала и Волги преисполнилась святым лабазным духом — тем, что двигал рекламную кампанию пива «Сибирская корона»: чай, и мы не пальцем шиты, знай Прова, Европа. Под соусом социальной критики и величания поперву прогрессивного лопахинского младокапитализма потек православный вой по купецкому блатному куражу, шелковым халдеям с «чего изволите-с» да калачам с изюмами; полетели по печкам ассигнации. Честной народ, как встарь, робел и дивился: Борода Лопатой, аки гоголевский Нос по столицам, стала гулять сама по себе, топорщиться и быковать. В одних только «Приваловских миллионах» (1972) на три часа банкротства пришлось два канкана, два виста с актеркой на кону, две верховые прогулки, две заслуженные артистки в распущенных сорочках, мазурка с фигурами, убийство из ревности, зарубленный ни за что медведь и мелко нашинкованная тысяча под соусом альбукерк. Зашевелились по сырым углам швыдкие лапотники-охотнорядцы, записные либералы припомнили папашку-царя и его зама по культмероприятиям, звезду мировой порнографии Г. Е. Распутина. По дневникам разночинных светил от Нагибина до Евтушенки засмердели проговорочки типа «надобно посечь»: отцы-интеллигенты в мечтах примеряли архалук с кистями да шпицрутен по руке. Как часто бывает в годы становления мидл-класса, оттертая, растворенная в новых собственниках традиционная элита мечтала заново возвыситься, да не знала как: западные умники в схожей ситуации 50-х авторское кино выдумали да в троцкизм-маоизм подались, а у нас поди ж ты — о лихачах-батогах вспомнили, да ведь еще кто! — кого ни колупни, кучеровы внуки. Вековая русская непривычка к умеренности, обязательная византийская охота своим прибытком голому в харю тыкать и на посылки его за алтын нанимать: служить все рады, а ты-тка поприслуживайся! — заново крепла в умах и легко объясняла любые ответные бунты. От единого взгляда на купную массу наследников по прямой делалось разом стыдно, потешно и гадко — такие эмоции удавалось единовременно вызывать, кажется, только А. Н. Островскому, бесславному укротителю русского капитала. Большой деньги, из которой и произросли все эти шубы в грязь, кони в пальто, верблюды с багажом и незнакомки в орлянку; а после — союзы борьбы за освобождение рабочего класса.
Вот посреди этой-то едва брезжащей новой национальной идеи старик Рязанов и поставил свою неожиданную картину, в которой восторженные абитуриентки творческих вузов разглядели разве что белые штиблеты, поздние катанья да высокую степень безумства; пригубил он, видишь ли, неумело! Еще как умело-то, срамник.
Полнарода по сей день считает «Романс» фильмом Михалкова — аберрация несправедливая, но понятная: в слякоти и мрази города Бряхимова было слишком мало традиционного Эльдара Александровича, зато буквально через край плескал наш любимый Никита Сергеич дорогой. Даже в собственного производства пасторалях не дарил он себе такого грандиозного бенефиса — шармана-миллионщика, который спать не станет, доколь все встречные лужки не помнет, всякого на пари не обскачет, всех благородных девиц не потопчет и партнерам от души не пособолезнует, что их гнедая сломала ногу. Соперников размазать, трепыхальских зацеловать мокро и смачно, дворню односторонней фамильярностью побаловать и пятак на водку дать — такое в 84-м разве что в преданных киногруппах практиковалось, страна до поры эгалитаризм блюла.
Много ли в 84-м до той поры оставалось. Под яростный птичий грай да звон корабельной рынды провидец Рязанов снял кино о новых русских за семь лет до рождения официального термина. О переодетом в аглицкое шитье кулацком отродье, для которого завидная трата только на поверхностный взгляд важнее доброго хапка. «Он не богатый, просто у него денег много», — точно аттестовал кого-то из знакомых один верхненемецкий философ. Михалковский Паратов и промотавшись выглядел тузом — не чета растратчику-кассиру, мелко и подозрительно сующему свите не свои кредитки.
Тем жальче и прискорбней выглядел в его тени Юлий Капитоныч Карандышев, суконный шпак с зонтиком. Сроду на российском экране так садняще и больно не играли маленького человека. Фирсы, Акакии, Самсоны Вырины были натурой ушедшей и исключительно барской жалости достойной — Карандышевы дрожали самолюбием, грызли кулаки и экономили медяк в каждой второй классной комнате и конструкторском бюро. Это довольное мягковское потирание рук перед едой, нервное закидывание ноги на ногу в общении с высокого полета птицами, тщетные попытки ввернуть словцо в плавно обтекающий его разговор были высшей и необходимой школой личности — наукой выдерживать дистанцию с блестящими лошадниками, не скоморошничать в сферах, не вверять имя свое и честь дамам, в самоуважении нетвердым, и в то ж время не лезть в домашние тираны к разъединственной сочувствующей душе. Лиха бедность, а все ж не порок.
Бесприданница промеж этой пары как-то потерялась. Дебютантка Гузеева была хороша и любила, по-видимому, искренне — да уж больно роль ей досталась, вопреки устоявшемуся мнению, маловыигрышная. Так, призовая камелия на золотом подносе. Поет-танцует-отчаивается. Одно слово — брульянт.
На выходе все, кроме старших школьниц, фильм не оценили. Полагают, что именно с «Романса» началась революция критики, киносообщества и всей сложившейся кастовой системы: так нести в хвост, гриву и мелкие пташечки народного артиста СССР, как делалось это на круглом столе «Литературки», досель не позволялось никому. Пришибленный нежданной выволочкой, Рязанов пошел с челобитной в ЦК: приструните, мол, обормотов, — до какой только чертовщины не доведут звания народных артистов! Меж тем, объективных рыночных поводов к массовому негодованию «Романс» давал немало. К 84-му имя Рязанова стало торговой маркой, рекламным кодом, который вполне можно было выносить в топ над заглавием, как делали в 40-х Хичкок и Капра. Оно же и связывало по рукам и ногам, требуя кормить только обещанным и не сметь экспериментировать с консистенцией и гарниром. Продюсеров у нас еще не водилось, некому было трезво предупредить мастера, что львиную часть публики привлекает в его фильмах не интеллектуализм, а мак-сеннетовщина: торт в морду, Гердт вприпрыжку, лев на лодке и поручик Ржевский на молодке. Что фраза «Тебя посодють, а ты не воруй» ровно в сто раз популярнее фразы «О одиночество, как твой характер крут», а многократно заявленная в «Гусарской балладе», «Служебном романе» и «Вокзале для двоих» защита попранного женского «я» оставит равнодушными миллионы почитателей лекторов с лезгинкой и Евстигнеева на инвалидной коляске. К тому же для старшего поколения книгочеев предметом культа была первопостановка «Бесприданницы» Протазановым с Ниной Алисовой, Кторовым и романсом «Он говорил мне: „Будь ты моею“» (ничего, прямо скажем, особенного — нет нужды представлять себе общемещанскую ауру 30-х и шок от первых звуковых картин, чтобы понять дружное «фе» мхатовско-маловско-опереттовских стариков в адрес римейка).
А фильм-то был меж тем архидельный. Про то, что бедных людей жалко, не в своих санях тряско, что у расцветшей гризетки, помимо красы и гитары, бывает за душой еще такая малость, как достоинство, и не след жертвовать его добрым барам в белой фуражке; права на «нет» у самого перехожего бедняка не отымешь. «Гол, да прав», — эта великая закулисная мораль островской драматургии и рязановского фильма стала донельзя актуальной именно сегодня, когда во многих местах по одежке и встречают, и провожают, мохнатые шмели на сладкое так и жужжат, так и пикируют, а мефистофельские скупки-ломбарды рассыпаны на каждом перекрестке. У любого столетия случается стабильный регламентированный период, в чей адрес справедливы слова «бывали хуже времена, но не было подлей». В XIX веке о таком писали Островский и Достоевский, в XX — Трифонов и Жванецкий, этот век опишут, вероятнее всего, Толстая и Кибиров — глаз у них алмаз, а лет не так много, успеют. Они и так нам заместо попов сегодня.
Лишь бы пафос гражданский не затянул — предшественники-то все боле по комической линии продвигались. Туда-сюда, забавная вещица для популярной антрепризы. Пустячок-с.
«Зимний вечер в Гаграх»
1985, «Мосфильм». Реж. Карен Шахназаров. В ролях Евгений Евстигнеев (Беглов), Александр Панкратов-Черный (Аркадий), Наталья Гундарева (Мельникова), Сергей Никоненко (балетмейстер), Александр Ширвиндт (диктор ТВ). Прокат 12,7 млн человек.
К наступлению года СПИДа и Горбачева стало очевидно, что все режиссеры американского поколения бэби-бума — безнадежные фантазеры. Рожденные тотчас после войны Спилберг, Земекис, Лукас, Карпентер, Данте, Кроненберг и все-все-все делали кино о ящерах, гремлинах, сканнерах, космолетах, кроликах Роджерах, мутантах и инопланетянах. Их стезя была будто зашифрована в немецкой фамилии вождя: Спилберг — град игр. И как все игрунчики страны растревоженного психоанализа, они целенаправленно сводили счеты с отцами. Ужасные родители истязали живую природу в «Гремлинах» и «Инопланетянине», изводили комплексами родню в «Назад в будущее», грехами юности обрекали детей на смерть в «Кошмаре на улице Вязов». Джедай Скайуокер в неприятии старших дошел до смертного боя на лазерных мечах с единокровным папашей Дартом Вейдером. Антиотцовство стало краеугольным камнем новой инфантильно-политкорректной идеологии: дети, игрушки, зверушки, нацмены, уроды, будущее — хорошо; родители, армия, государство, прошлое, спорт, здоровье — плохо.