Денис Бурмистров – Панцири (страница 21)

Вечер. Луна

Жизнь за Корону! Слава тяжелой пехоте!

Ночь

Вот бы на сиськи бабские посмотреть.

8е число, канун Вишневого Грога. Вечер после ужина

Дорогой читатель, прошу простить мое длительно отсутствие. И хочу поблагодарить Руни за посильную помощь в освещении событий, последующих после нашего поражения при Ней Алирге.

Как вы уже поняли, был я тяжело ранен. С арбалетными болтами шутки не шутят, а я их принял на грудь две штуки разом. Я еще в атаку пошел, но получил добавку в бедро и в голову, что меня окончательно подкосило. Так и остался лежать на песке, харкая кровью и медленно отходя в мир иной. Не различал ни дня, ни ночи. В какой-то момент даже решил, что черти, наконец, затащили меня в ад, где вертят на раскаленных шампурах и засыпают в череп угли.

Долго лежал, несколько дней. А потом «пепельные» отправили наших, кто в плену был, трупы разгребать. И, надо же такому произойти, именно Ариф и Руни на меня наткнулись. «Пепельные» меня добить порывались, да наши стеной встали. Чудом уговорили к себе отнести. «Пепельные», наверное, подумали, что я и так не жилец, так какая разница, где помру?

Как с меня броню снимали, как болты вытаскивали не помню, да оно и к лучшему. Перетянули, чем было, почистили, как смогли. А дальше уж мою судьбу богам вверили, из лечения были лишь грязь прохладная, да жеванный кактус.

Лихорадило меня хорошо, даже дважды капеллана для отпевания приглашали. Но, видимо, у богов ко мне пока вопросов не было, к себе не призвали. С хрипами и скрежетом зубовным, выкарабкался. Стал вполовину худее, аж ребра торчат, левого глаза лишился, дышу как канарейка, через раз. Правая рука плохо слушается, да на правую же ногу хром. Не солдат, а так, собранный из юродивых гомункул.

Так что же произошло с нашим походом? Как я понимаю, кто-то очень сильно просчитался с разведкой. Или что-то перепутали, или вообще имел место злой умысел. Но даже ослу понятно, что нас ждали. И вместо небольшого гарнизона мы встретили аж две армии «пепельных», выдвинувшихся в сторону побережья. Нас разбили наголову, не оставив ни единого шанса. Выжили малые крохи, а, к примеру, наемников и вовсе вырезали до единого. Даже ставку потрепали, хотя, обычно, командование предпочитают брать в плен без лишней крови. Генерала Фореля, что лично пытался собрать разбегающихся солдат, и до последнего отбивался от вражеских рыцарей, контузили тупым концом копья. Фиалку ранили в плечо, когда она пыталась пробиться к нам.

А что же мы? Тяжелая пехота, как я уже говорил, умирает долго и неохотно. И дело не только в нашем упрямстве, сколько в добротных доспехах, которые многим, в том числе и мне, спасли жизнь. Но даже с ними от отряда осталось меньше половины, часть из которых никогда не смогут вернуться в строй. Остальные – кто ранен, кто контужен, кто поломан.

Знаете, у меня тут было время обдумать случившееся. И вот какая мысль пришла в голову.

Да, безусловно, к нашему приходу успели подготовиться, но невозможно быстро и незаметно перекинуть две полнокровные армии в одно место за столь короткий срок. И это может означать, что войска «пепельных» вышли в порт еще задолго до, как мы его захватили. Потом им донесли о вторжении, и они действовали по мере развития событий.

Но изначально их целью мог быть Мирталис. Зачем войскам в полном составе следовать в порт? И всю ли армию «пепельных» мы видели?

А почему нас, кстати, не добили? К чему этот широкий жест с освобождением? Пресловутое благородство победителя? Или желание унизить Короля, которому возвращают нас, словно докучливому ребенку его игрушки?

Вопросы, сплошные вопросы. Будто без них не о чем беспокоиться.

Сейчас я выбрался на палубу посмотреть на закат. Уже завтра мы будем в Логбери. И чем ближе родной берег, тем более тяжелые мысли меня одолевают. Ведь, такого, как я, вряд ли поставят в строй. Да я и сам сейчас не сдюжу, еще слишком слаб. Мне бы отлежаться, набраться сил. Глаз, конечно, новый не отрастет, но вполне может пройти хромота, окрепнуть рука.

На то ответ дадут штабные хирурги, к которым придется обратиться по прибытию в казарму. Они меня осмотрят, и либо назначат лечение, либо укажут на ворота.

В первом случае придется поваляться в лазарете, выслушивая унылые истории местных коновалов. Во втором…

Я не хочу думать, что будет во втором случае. Предпочитаю считать, что такого вариант не будет вовсе.

17е число, Овсяной Помёт. Вечер

Я еду домой. Да, дорогой мой читатель, именно так я и написал – я еду домой. Не в казармы, не в лазарет, и даже не в кельи монастыря святого Ульриха, духовного покровителя королевской пехоты, а именно что домой, в поместье Ормандо. И видят боги, я в смешанных чувствах.

Некоторое время назад я озвучил вам дилемму со здоровьем, которую не без причины считал судьбоносной. Только вышло совсем иначе. Сейчас расскажу подробнее.

Я выпал из лодки. Это не образное выражение – я действительно выпал из чертовой лодки, что перевозила нас с корабля на пирс Логбери. Когда причалили, привычно попытался переступить на берег, но простреленная нога подвела, и я завалился на бок, словно пьяный хряк. Чудом в воду не ушел. И не смеялся вроде никто, да только мне самому неловко от такой несуразности сделалось, зло разобрало. Поднялся, ругаюсь в голос. Друзья на помощь бросились, а я на них рычать начал. Не привык я ни быть слабым, ни слабость свою показывать.

А потом вызывает меня к себе Мертвец. Долго на меня смотрит, на костыль этот уродский, на повязку на глазу. И говорит: «Спекся, или еще послужишь?». Я отвечаю, что даже в таком виде уделаю любого сомневающегося, а с одним глазом даже целиться сподручнее. Капитан кадыком своим пробитым подергал, плечом сухим повел. Говорит: «В таком случае, нельзя тебе, Дикий, к хирургам нашим. И к лекарям штабным тоже. И даже к костоправам монастырским лучше не ходи. Потому как не выглядят твои раны перспективными, уж извини. Еще глаз, куда ни шло, но вот рука, нога… Сам знаешь, у нас таких держать не будут. В лучшем случае к каким-нибудь работам определят. В худшем – укажут на дверь». Я сказал, что на мне всё заживает, как на дворовой собаке, что я уже через пару недель в броне бегать буду. Мертвец головой качает, говорит: «Себе не ври. Тут и года может не хватить». Я опять начал возражать, но капитан поднял руку, призывая выслушать.

– Дикий, я человек прямой, вокруг ходить не люблю. То, что «пепельные» нас живыми отпустили, больше жест унижения, чем доброй воли. Грядет большая война, и солдаты нужны уже вчера. А у тебя раны серьезные, а то и вовсе необратимые.

Я вновь хотел возразить, но Мертвец продолжил, повысив голос:

– Не будь за тобой столько заслуг, этого разговора и вовсе не было бы. Но за твою безупречную службу хочу я тебе помочь.

– Как? – не удержался я.

– Ты поедешь домой, к семье. Родные стены помогают от любой хвори, это тебе каждый лекарь скажет.

– Кто же меня отпустит? – удивился я.

– Кто надо, тот и отпустит. По бумагам ты убудешь с личным секретным заданием в провинцию Асаньер, где пробудешь семь месяцев. Правда, за это время, уж извини, довольствие тебе платить не будут. Но и из списка отряда никто не уберет. Мысль ясна?

Мысль была ясна, но очень удивительна!

– Что за провинция такая? Почему именно туда?

– Это родная провинция наших магнусов, – ответил Мертвец. – Подорожную с печатью тебе выдадут.

Тут я смекнул, что капитан недоговаривает. Это какие же у него отношения с Фиалкой, что она готова поддержать такую игру? Да еще и ради кого – ради обычного солдата? Ясно же, что эту идею с секретным заданием ей Мертвец подкинул, но какого ляда благородная дама участвует в подобной авантюре? Неужели лишь из-за того, что ее попросил капитан?

Или же это вовсе ее инициатива? Правда, мои вопросы эта версия также не снимала.

– Что, если я не поправлюсь за это время? – спросил я угрюмо. – Что, если и родные стены не помогут?

– Я знаю, что ты поступишь, как должен, – ответил Мертвец. – Примешь верное решение и сообщишь мне о нем.

Скажите, как я мог не согласиться на такое предложение?

И вот теперь почтовая двуколка везет меня домой в Маэвенто. Я смотрю на проплывающие мимо подсолнухи и думаю о предстоящем разговоре с отцом. После моего бегства все письма писала исключительно матушка, отец демонстративно молчал. Зная его характер, я не давил, лишь передавал приветы, да справлялся о здоровье.

Но теперь придется объясняться, подбирая правильные слова. Батюшка хоть и упрямый, к аргументам прислушается. А вот матушку придется успокаивать долго, ее мои увечья явно расстроят.

Время от времени прислушиваюсь к себе, к своему состоянию. Не стану кривить душой, бывало и лучше. От долгой езды растряслись раны, начала ныть нога, голову будто тисками сжали. Пытаюсь разрабатывать левую руку, но она почти не слушается, тяжелее кинжала ничего поднять не могу.

Дотерплю до ближайшей таверны, сделаю привал. Иначе, чую, довезут меня по частям.

9е число, день Святого Максимилиана Шебутного. Поздний вечер

Ох, дорогой читатель, я наконец добрался до дневника, и готов поведать о событиях последних дней.

Вот уже неделю, как я харчуюсь под родной крышей. Доехал с горем пополам, да еще и дольше, чем хотел. Не успел появиться в городе, как весть о моем прибытии долетела до родных, и когда ступил на порог, меня уже встречали. Мать сразу в слезы, отец лишь головой покачал многозначительно. А я чего? Рожа в бинтах, рука на перевязи, сам худой, хромой, только что по-прежнему задорный. Им гостинцы вручил, что по дороге успел купить, а потом уж сразу увели умываться, да за стол.