Денис Белевцев-Белый – Жасминовый пепел (страница 3)

— Не уходи, — сказала она. — Пожалуйста. Я не знаю, зачем ты появился, но если ты исчезнешь сейчас, я умру от вопроса «а что было бы, если бы я осталась?».

Он посмотрел на неё. Разноцветные глаза блестели в полумраке мастерской. И в них было что-то волчье — голодное, дикое, но приручённое. Только ею. Только сейчас.

— Тогда остаюсь, — сказал он. — Но предупреждаю: я сложный человек. Я ревнив даже к теням. Я не умею говорить красивые комплименты, только страшную правду. У меня нет денег, нет будущего, есть только ты и эти стены. И рак, который, возможно, решит всё за нас. Ты готова к этому?

— А ты готов к тому, что я тоже сложная? — спросила она, не отстраняясь. — Я после развода не доверяю мужчинам. Я проверяю карманы, мобильные, я могу устроить сцену из-за ничего, я

Он закрыл ей рот поцелуем.

Нежным. Очень нежным. Почти невесомым. Как будто они оба боялись разбить друг друга.

И в этом поцелуе было всё: двенадцать лет одиночества, сто сорок два портрета, запах дождя, вкус чая, звук шагов по гравию. И обещание — не вечности, а мгновения. Но такого, которое стоит вечности.

Глава 7: Кровать, которая помнит

Они не занимались любовью в ту ночь. Нет, это было бы слишком просто, слишком кинематографично. Вместо этого они сидели на полу мастерской, пили уже остывший чай и говорили. Говорили так, как говорят только два человека, которые знают, что времени мало.

— Расскажи мне о своей первой картине, — попросила Камилла.

— Я нарисовал дерево, — сказал Адриан. — Мне было пять лет. Мать повесила рисунок на холодильник. Отец сказал: «Не позорься, иди в футбол». Я пошёл в футбол. И ненавидел каждый день. А потом, когда мне было двадцать, я напился и нарисовал дерево. То же самое. И понял, что потерял пятнадцать лет, пытаясь быть не собой.

— А когда вы когда ты начал рисовать меня?

— Первый портрет — в тот самый день, в кафе «Два мельника». Ты сидела с «Процессом» Кафки и улыбалась. Над книгой, где человека убивает система — и это смешно? Я подумал: эта женщина видит мир иначе. Она смотрит на ужас и находит в нём абсурд. С ней не страшно.

— Со мной страшно, — возразила она. — Я иногда просыпаюсь ночью и кричу. Мне снятся кошмары, где я падаю в пустоту.

— А ты знаешь, что падение — это полёт, которому не хватает веры?

— Это ты сейчас придумал?

— Это Рильке. Я перевёл для тебя. Хочешь, почитаю?

Она кивнула. Он достал томик с полки — потрёпанный, с закладками из старых билетов. Открыл на заложенном месте и прочитал тихо, почти шёпотом:

«Если твоя повседневность кажется тебе бедной, не жалуйся на неё; жалуйся на самого себя, на то, что ты недостаточно поэт, чтобы вызвать её богатства...»

— Поэт — это я, — сказала она вдруг. — Я хотела писать. С детства. Но муж сказал: «Корректура — стабильность, а поэзия — блажь». И я стала вылавливать чужие ошибки вместо того, чтобы создавать свои смыслы.

— Он украл у тебя будущее, — спокойно сказал Адриан. — Но будущее можно украсть только у того, кто его отдаёт. Ты ведь не отдала до конца, да?

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты пришла. На скамейку. К незнакомцу в шарфе цвета запёкшейся крови. Ты пришла, потому что внутри тебя живёт надежда. Её невозможно убить. Можно только закопать глубоко. Но она прорастает. Сквозь бетон.

Ночью он постелил ей на своей кровати — огромной, с льняными простынями, пахнущими лавандой. Сам лёг на диване. Она попросила его остаться.

— Мы не будем спать вместе, — сказал он. — Я имею в виду — в одном смысле. Пока. Потому что я хочу, чтобы ты выбрала меня не в жалости, не в отчаянии, не в приступе ночной сентиментальности. А трезво. Утром. На холодную голову.

— Ты невыносим, — прошептала она, засыпая.

— Я знаю, — он укрыл её пледом. — Спи. Я буду рядом.

И он действительно сидел рядом всю ночь. На полу, прислонившись к кровати, и слушал её дыхание. Иногда она вздрагивала во сне, и тогда он гладил её по голове, повторяя: «Ты не одна. Ты не одна». Она успокаивалась.

Никто никогда не охранял её сны. Она привыкла быть часовым самой себе. А тут — чужой мужчина, почти незнакомец, сидит у изголовья и отгоняет кошмары, как мальчишка отгоняет собак камнями.

Утром она проснулась от запаха кофе и жареного хлеба. Адриан стоял у маленькой плиты в фартуке, напевая что-то на немецком. Увидел, что она открыла глаза, и сказал:

— Доброе утро. Кофе чёрный. Сахар — на столе. Я не знал, сколько ты кладёшь.

— Один кусок, — сказала она. — Но ты и так знал. Ты всё знаешь.

— Не всё, — он подошёл и протянул ей кружку. — Я не знаю, каково это — быть любимым тобой. Надеюсь, когда-нибудь узнаю.

Она взяла кружку. Их пальцы встретились. И от этого прикосновения по всему телу разлилось тепло, не имеющее отношения к кофе.

— Адриан, — сказала она. — Ты говорил, что умираешь. Когда? Сколько у тебя времени?

Он помолчал. Поставил свою кружку на стол. Сел напротив неё.

— По версии врачей — от трёх до шести месяцев. По моей версии — я не собираюсь умирать, пока не сделаю то, ради чего жил.

— Что это?

— Написать картину, от которой ты забудешь все свои страхи.

— Это невозможно.

— Возможно. — Он взял её за руку. — Потому что я видел, как ты смотрела на свой портрет у окна. Ты улыбнулась. Впервые за вечер. Ты улыбнулась себе. Это и есть моя победа.

Она заплакала снова — но теперь это были слёзы облегчения. Слёзы человека, который наконец-то перестал тонуть и понял, что под ним — не бездна, а чьи-то руки.

Глава 8: Утро, которое пахло ложью

Она проснулась от того, что простыня рядом была холодной. Совсем холодной, как будто на ней никто не спал. Камилла открыла глаза — серый парижский рассвет сочился сквозь огромное окно мастерской, ложился на пол длинными, призрачными полосами. Диван, на котором Адриан провёл ночь, был пуст, но одеяло аккуратно сложено, подушка помята — он всё-таки лежал, просто встал очень рано.— Адриан? — позвала она. Голос прозвучал глухо, по-утреннему хрипло. Никто не ответил.Она встала. Пол под ногами был ледяным — дерево старого Парижа, которое никогда не прогревается до конца. Накинула его халат, висевший на спинке стула. Он был ей велик, рукава свисали, и в этом была странная нежность — быть завёрнутой в его запах, в его тепло, пусть и остаточное.— Адриан! — громче. Тишина. Только воробьи за окном и где-то далеко — сирена «скорой». Мастерская молчала. Сто сорок две Камиллы на стенах смотрели на неё с немым сочувствием.На кухонном столе стояла чашка с недопитым кофе — её вчерашняя. Рядом — лист бумаги, вырванный из той самой тетради в коже, перевязанной чёрной лентой. На нём было написано торопливым, почти неразборчивым почерком:«Камилла, прости. Я не могу. Не потому что не хочу. А потому что хочу слишком сильно. Ты заслуживаешь не умирающего художника с билетом в один конец. Ты заслуживаешь жизни. А меня, возможно, уже не будет через полгода. Я не имею права врываться в твою жизнь, чтобы через мгновение выпасть из неё, оставив воронку. Не ищи меня. Пожалуйста. Это будет легче для нас обоих.P.S. Ключи от мастерской — под ковриком у двери. Всё, что здесь есть, — твоё. Я хочу, чтобы ты помнила: ты была моей Родиной. Даже если я — изгнанник.Адриан»Она перечитала три раза. Четыре. Потом смяла лист, развернула, прочитала снова. Слёзы не шли — была пустота. Такая огромная, что она физически ощущала её в груди: вакуум, который засасывает воздух, тепло, надежду.— Нет, — сказала она вслух. — Нет, чёрт возьми. Так не делают. Не после вчерашнего.Она заметалась по мастерской. Открыла шкаф — его вещи висели на месте: пальто, водолазки, старый свитер с дыркой на локте. Значит, он ушёл не навсегда? Или взял только самое необходимое? Проверила обувь — ботинки на месте, кроссовки тоже. Он ушёл босиком? Бред. Значит, была другая обувь, которую она не заметила.Ванная комната — маленькая, с медными трубами и зеркалом в потёках. Его зубная щётка на месте. Бритва — тоже. Полотенце влажное — он мылся сегодня утром. Значит, ушёл недавно. Она бросилась к окну — улица внизу была пуста, только мусорщик катил зелёный бак.— Ты не мог далеко уйти, — прошептала она. — Ты болен. У тебя рак. Куда ты пошёл?И тут её осенило. Она бросилась к столу, где вчера видела пачку документов. Белый конверт, плотный, без надписей. Внутри — медицинские справки, на французском, с печатями больницы Cochin. Камилла пробежала их глазами. Дата первого обследования — март этого года. Диагноз: аденокарцинома поджелудочной железы, стадия 3. Операция невозможна, химиотерапия — паллиативная.Всё сходилось. Но был один документ, который заставил её сердце остановиться, а потом забиться с удвоенной силой. Результат повторной биопсии, сделанной две недели назад. И там, в графе «Заключение», было написано: «Признаков злокачественного новообразования не выявлено. Рекомендовано дополнительное обследование для исключения ошибки первичной диагностики».— Что за — она перечитала пять раз. Ошибка? Рак прошёл? Или его не было? Или был, но исчез? Такое бывает? Она не знала. Она была корректором, а не врачом.Она выхватила телефон. Набрала номер единственного человека, которому доверяла в этом городе, — своей подруги Жанны, которая работала медсестрой в той самой больнице Cochin.— Жанна, привет, это Камилла. Мне нужна твоя помощь. Экстренно.— Ты плачешь? — спросила Жанна своим низким, прокуренным голосом. — Что случилось? Опять этот козёл-бывший?— Хуже. Я влюбилась в умирающего художника, который, кажется, не умирает. И он сбежал.— Медленно и по порядку. Где ты?— На рю де ля Гранд-Шомьер. В его мастерской.— Сиди. Через двадцать минут буду с круассанами и большим запасом здравого смысла.