Денис Белевцев-Белый – Механик (страница 9)

Фарик слушал, не перебивая.

— Порядок второй: за «козла» — тоже ответишь. Это значит — не подставляй своих. Если ты с кем-то в одной камере, в одной бригаде, на одном деле — вы одна семья. Чужих здесь нет. За своего — глотку перегрызут, но не сдадут. А ты сдашь — ты не человек. Ты хуже параши.

— Третий: будешь мусорам стучать — ты не жилец. Даже если по маляве попросят, даже если мать пришлют с передачей и она заплачет. Не жилец. Понял? Уходи в себя, молчи, терпи. Лучше срок получить лишний, чем честь потерять. Честь на зоне — это всё. Без чести ты быдло, которое никто не уважает.

— Четвёртый: будешь быковать, лезть на рожон, наводить тень на плетень — тоже не жилец. Быков здесь хватает и без тебя. Бык — он первым под нож идёт. Потому что от быка один шум, а толку — как от козла молока. Держись середины. Будь ровным. Без гонора, без сюсюканья. И главное — слово держи. Если пообещал — сделай. Если не можешь сделать — не обещай. Уважение на зоне — это когда за тобой, как за каменной стеной. А за пустозвонами — очередь из желающих морду набить.

— А пятый, — Крест выпустил дым в потолок, — пятый я тебе потом скажу. Потому что пятый надо заслужить. А пока усвой первые четыре. И не дай бог, если я узнаю, что ты их нарушил. Я тебя, Фархад, даже за решёткой достану. В Челябинск перевезут, в Магадан, в Соликамск — без разницы. У меня рука длинная. Ты понял меня?

— Понял, дядя Крест, — твёрдо ответил Фарик. — Сделаю. Слово даю.

— Слово... — Крест усмехнулся, но в усмешке не было злорадства. — Посмотрим, сколько в твоём слове весу. — Он затушил папиросу о подошву шлёпанца, бросил окурок в парашу — с такого расстояния, что промахнуться было невозможно. — А теперь про тебя. Ты говоришь, сестра больна. Может, и правда. Может, не врёшь. Но я проверю. У меня на воле есть люди. Связь есть. Телефон, если надо. Уважаемые люди. Они позвонят — спросят. Если обманул — пеняй на себя. Если нет — поможем, чем сможем. Лекарства там. Передачу малой. Но с условием — больше не воруй. Совсем. Понял? Руки твои золотые — пусть делом занимаются. А не этим... дерьмом.

— Не обманул, — сказал Фарик, и в голосе его прозвучала та самая сила, которую Крест, видимо, и ждал. — Можете проверять, дядя Крест. Я правду сказал. Всю, как на духу.

— Посмотрим, — Крест откинулся на нары, положил руки под голову, закрыл глаза. — А теперь отдыхай, турок. Завтра разговор продолжим. Поздно уже, люди спать хотят. — Он помолчал секунду, потом добавил, не открывая глаз: — И не ссы. Здесь тебя никто не тронет. Я сказал — значит, сделано.

Он сказал это так спокойно, так обыденно, будто речь шла о погоде на завтра. Но в камере повеяло холодком — от одного этого тона. Узбеки на своём углу синхронно выдохнули, закивали, заулыбались. Молодой хмырь с наколкой закрыл рот и отвернулся к стене. Старый блатной в кепке поднял кружку, допил остывший чай и снова налил себе из ржавого чайника, стоявшего на тумбочке.

Фарик поднялся на верхние нары — тихо, чтобы не скрипеть, чтобы не мешать. Постелил под голову тощий вещевой мешок — единственное, что ему позволили взять с собой: смену белья, мыло, зубную щётку, пару тетрадок и ручку. Лёг на спину, заложил руки за голову.

Смотрел в потолок — грязный, с трещинами, напоминавшими карту неизведанной страны. В одной трещине он увидел очертания Каспийского моря — там, в Казахстане, жили мамины сёстры. В другой — извилистую линию Крымского моста, по которому они с Настей гуляли прошлой осенью. В третьей — смешную рожицу, похожую на Черепа с его вечно прищуренными глазами.

Слушал дыхание камеры. Кто-то тихо матерился во сне — сквозь зубы, отрывисто, как пулемётная очередь. Кто-то всхлипывал — должно быть, тот самый молодой узбек, который боялся темноты и не спал вторую ночь. Кто-то читал молитву шёпотом — старый блатной, перед сном, наверное, по привычке, оставшейся с детства, которое прошло где-то в тамбовской глубинке. Кто-то сухо, по-стариковски кашлял — надсадно, с хрипом, как будто хотел выкашлять лёгкие.

За стеной, в соседней камере, кто-то пел блатным фальцетом — сиплым, срывающимся на высоких нотах. Пел «Таганку»:

«Таганка, все ночи полны огнём!

Таганка, зачем ты сожгла мой дом?

Таганка, я всё равно тебя люблю,

Таганка, я всё равно к тебе приду»

Фарик закрыл глаза. И перед внутренним взором возникло лицо Насти — с веснушками на носу, которые она так стеснялась, с серыми добрыми глазами, которые смотрели на него с такой верой, с такой надеждой, что становилось легче дышать даже в этом спёртом, прокуренном, пропахшем хлоркой и горем воздухе.

Она улыбалась ему. Сквозь слёзы. Такой же улыбкой, какой улыбалась, когда он впервые пришёл к ней в техникум с букетом ромашек — сорванных в поле за МКАДом, потому что на покупные не было денег.

«Прокачу тебя, Настюха. Обязательно прокачу. На мотоцикле. Красном. «Иж Планета-Спорт». По Ярославскому шоссе. Ветер будет дуть в лицо, выжимать слёзы. Ты будешь смеяться и прижиматься щекой к моей спине. Обещаю. Я обещаю».

Засыпая, Фарик слышал сквозь дремоту, как Крест — внизу, под ним, на нижних нарах, — хриплым, прокуренным голосом сказал кому-то (может, старому блатному, может, самому себе):

— Пацан правильный. Не ссыт. Не суетится. Глаза не бегают, руки не дрожат. Из таких толк выходит. Посмотрим, что дальше будет.

Фарик улыбнулся во сне — первый раз за этот длинный, длинный день.

И провалился в темноту. Без снов. Потому что даже снам было страшно врываться в эту камеру, под эти решётки, в этот запах, где человеческое отчаяние смешалось с хлоркой в одну густую, липкую массу, которая называлась «срок».

Глава 6: Череп сдаётся

В соседней камере Череп сидел на табурете, сгорбившись, и смотрел в пол.

Его взяли за час до Фарика. Вломились в коммуналку, когда он дрых без задних ног после очередного загула, выволокли в трусах и майке под ржавый хохот соседей. Мать плакала — стояла в дверях, держалась за косяк, вытирала слёзы грязным платком. Сестры ревели, цеплялись за Черепа, но менты их отпихнули.

Череп молчал. Молчал, когда везли в отделение, молчал, когда толкали в кабинет, молчал, когда лейтенант начал орать. Теперь он сидел в камере и смотрел в пол. Ему было страшно. Так страшно, что хотелось провалиться сквозь этот казённый линолеум, сквозь бетон перекрытий, сквозь глину и грунтовые воды, прямо в самое ядро земли. И стыдно. До тошноты стыдно.

Потому что он уже всё рассказал.

Когда на него наехали по-настоящему, когда пообещали посадить мать и сестёр, если не заговорит, когда лейтенант ударил — первый раз, не сильно, но ощутимо, — Череп сломался. Признался, что это они с Фархадом вдвоём угнали «Волгу», что Фархад всё придумал, а он, Череп, помогал — толкал, страховал, был за рулём. Рассказал про Вахтанга, про разборку, про то, как делили деньги. Всё, до последней копейки, до последнего слова.

Теперь сидел и слушал сквозь стену глухой ровный голос Фарика. Не слова, а так — интонацию. Спокойную, твёрдую. Фарик там, в кабинете, говорил что-то ментам. И Череп вдруг понял: Фарик его не сдаёт. Фарик всё берёт на себя.

В дверь лязгнули.

— Выходи, Черепанов. На очную ставку.

Глава 7: Очная ставка

Комната маленькая, прокуренная. Стол, два стула друг напротив друга. Следователь в торце, лейтенант у двери. На столе — протокол, авторучка, чернильница.