Денис Белевцев-Белый – Механик (страница 3)

И вдруг — схватил. Зарычал ровно, сыто, утробно, как большой зверь после спячки. На холостых оборотах «ЗМЗ» запел, замурлыкал, завибрировал чуть-чуть, передавая дрожь на руль, на педали, на сиденье. Эта вибрация — живая, настоящая — Фарик знал её с детства.

«Волга» ГАЗ-24, которую они угнали, была не простой машиной. Это был, пожалуй, самый престижный советский автомобиль конца 1960-х — начала 1970-х, солидный по европейским меркам седан длиной 4,76 метра . Под капотом у неё стоял четырёхцилиндровый двигатель ЗМЗ-24Д объёмом 2,45 литра, выдававший 95 лошадиных сил при 4500 оборотах в минуту . Карбюратор двухкамерный, распределитель зажигания контактный — старый, но надёжный, как всё советское. Максимальная скорость — 145 километров в час, разгон до сотни — 25 секунд, не быстро по сегодняшним меркам, но в те годы этого хватало за глаза .

Четырёхступенчатая механическая коробка передач с синхронизаторами на всех передачах — даже на первой, что для советского автопрома было прогрессом. Тормоза — барабанные, с гидровакуумным усилителем, но всё равно слабоватые, особенно для такой тяжёлой машины . Подвеска — передняя независимая, пружинная, задняя — на продольных рессорах, как у грузовика. Поэтому «Волга» и славилась плавностью хода — рессоры сзади гасили любые неровности лучше всяких там пружин.

Фарик знал эту машину наизусть. Он перебирал такой же двигатель у дяди Васи в гараже, менял сцепление, регулировал клапана, прочищал карбюратор. Знал, что она любит (высокие обороты, качественный бензин АИ-93, своевременную замену масла) и чего боится (перегрева, грязного топлива и резких стартов с места).

Череп рухнул на пассажирское сиденье. Трясущимися руками ухватился за бардачок. Глаза квадратные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Губы пересохли, облизнул их, снова облизнул.

— Едем, Фарик, едем, мать твою! Едем! — прохрипел он, не своим голосом.

— Не ори, — прошипел Фарик, хотя сам едва сдерживал нервную улыбку, которая лезла на лицо откуда-то изнутри, как болезненный тик. — Ещё не всё.

Он выкрутил руль левой рукой, правой плавно нажал газ — без рывков, чтобы не зашуметь. «Волга» выкатилась со стоянки, прошуршала шинами по разбитому асфальту. Фарик объехал сторожку по широкой дуге — чтобы фары не попали в окно, хотя Петрович всё равно спал, и разбудить его мог только артиллерийский залп. Нырнул под арку ворот. Левое зеркало заднего вида чуть не задело кирпичную кладку — Череп охнул и вжал голову в плечи, как черепаха в панцирь.

Выехали на Кирпичную улицу. Пустынно, тихо. Только луна светит сквозь рваные тучи, да редкие фонари мигают жёлтым светом. Впереди — путепровод, за ним — поворот на шоссе Энтузиастов, а там — рукой подать до Люблино.

Сторожка осталась позади. Петрович спал, уронив голову на стол, и, наверное, видел десятый сон.

Ночная Москва встретила их пустыми трамваями, желтыми огнями редких фонарей, запахом нагретого за день города и приближающейся грозы, которая так и не разразилась. Фарик вёл машину спокойно, не превышая скорость, не нарушая правил. Сорок километров в час — не больше. Ни к чему привлекать внимание ночных патрулей ГАИ, которые, впрочем, в эти майские праздники сами были пьяны и смотрели на дорогу сквозь пальцы.

Череп молчал, смотрел в окно. За стеклом проплывали пятиэтажки, гаражи-ракушки, пустыри с редкими фонарями. Потом сказал, глядя в темноту:

— Фаря, а ты знаешь, что мы только что перешли черту?

— Знаю, — ответил Фарик, не отрывая глаз от дороги. Голос его был спокоен — на удивление спокоен. — Но выхода не было.

Они ехали молча минут пять. Потом Череп заёрзал на сиденье, покрутил ручку стеклоподъёмника, опустил окно до половины. В салон ворвался сырой ночной воздух с запахом сирени и бензина.

— Слышь, Фарь, — сказал он уже почти нормальным голосом, без шёпота. — А как ты думаешь, сколько Вахтанг даст?

— За такую? — Фарик кивнул на приборную панель. — Ты посмотри: резина новая, японская. Движок форсированный, чувствуешь? На слух — лошадей сто, не меньше. Салон в идеале. Думаю, тысячи три-четыре даст. Может, пять, если торговаться умеем.

— Пять тысяч, — Череп присвистнул. — Мать моя за год две тысячи не зарабатывает. Полторы сотни в месяц, если повезёт.

— А моя и того меньше, — Фарик сжал руль. — Она же в поликлинике поломойкой работает — сто двадцать рублей, и те задерживают.

Он помолчал, переключая передачу на подъёме. «Волга» послушно ускорилась, ровно заурчала на трёх тысячах оборотов. Красивая машина. Надёжная. Фарик даже поймал себя на мысли, что не хотел бы с ней расставаться. Но выхода не было.

— Ладно, — сказал он, выдыхая. — В Люблино так в Люблино. Сколько дадут — поделим пополам. Сабрине — на лекарства, матери — на продукты, Лейле — на форму. Отцу — на жизнь, пока работу не найдёт. А себе... себе хоть мотоцикл куплю когда-нибудь. «Иж Планета-Спорт», красный. Настя сядет сзади, обнимет — и ветер в лицо.

— Мечтатель ты, Фаря, — усмехнулся Череп, но усмехнулся не зло, а грустно, как-то по-доброму. — Ладно, мечтай. Может, и сбудется когда.

Они свернули на шоссе Энтузиастов. Впереди маячили огни Люблино — кооперативы, гаражи, промзона. Там, в одном из боксов, их ждал Вахтанг — армянин с золотыми зубами и холодными глазами, который никогда не задавал лишних вопросов. У него была разборка, куда свозили краденые машины со всего Юго-Востока. За сутки «Волгу» разберут на запчасти до винтика, и никто ничего не найдёт.

Фарик включил поворотник — и тут же выключил. На дороге никого не было. Зачем сигналить? Они и так всё делали правильно. Нет, неправильно. Но по-другому было нельзя.

— Череп, — позвал он.

— А?

— Ты не жалеешь?

Череп помолчал. Посмотрел на свои руки — грязные, с ободранными костяшками, мозолистые. Потом сказал:

— А чего жалеть-то? У меня выбора не было. У тебя — тоже. Мы не злые, Фарь. Мы просто... фартовые. Сегодня — фартовые. А завтра — неизвестно.

Они въехали в промзону. Тёмные корпуса, ржавые ворота, запах мазута и сырости. Где-то вдалеке завыла собака — тоскливо, протяжно, как будто чуяла приближающуюся беду.

Фарик выключил фары, проехал последние метры на габаритных огнях. Подкатил к железному гаражу с номером «23», нацарапанным белой краской на воротах. Три раза мигнул дальним светом — условный сигнал. Изнутри гаража послышался шум — лязг засова, скрип несмазанных петель.

Дверь открылась. В проёме стоял Вахтанг — невысокий, коренастый, в кожаном пиджаке, надетом на голое тело, с массивной золотой цепью на шее. В зубах — сигарета, дым щиплет глаза. Он посмотрел на «Волгу», обошёл её кругом, потрогал шины, заглянул в салон через тонированное стекло, поцокал языком.

— Хорошая тачка, — сказал он наконец с лёгким акцентом. — Очень хорошая. Хозяин жалел, это видно.