Дэниел Уилсон – Роботы Апокалипсиса (страница 24)

Двигаясь по кругу, я вижу, как в сосудах опущенных век пульсирует красный огонек. Затем красноватая тьма распахивается передо мной, словно огромная темная пещера. Это мой мысленный взгляд. Я знаю, что скоро увижу картины будущего.

Ритм движения заставляет нас отбросить все мысли в сторону. Мой мысленный взгляд показывает мне испуганного мальчика из магазина мороженого. В ушах звенит данное ему обещание. Я чувствую запах крови на белом кафельном полу. Я поднимаю глаза: из подсобки магазина выходит человек. Я иду следом. Остановившись в темном дверном проеме, загадочная фигура медленно поворачивается ко мне. Я содрогаюсь и давлю в себе крик, увидев ту самую демоническую ухмылку, нарисованную на пластмассовом лице моего врага. В трехпалой клешне машины бумажный журавлик.

Барабан умолкает.

За двадцать биений сердца наш танец прекращается. Я открываю глаза: остались только мы с Хэнком. При каждом выдохе изо рта вылетают белые облачка, рукава покрыты инеем. Когда я потягиваюсь, суставы трещат, словно хлопушки. Тело чувствует себя так, будто только что проснулось, но разум все время бодрствовал.

Небо на востоке розовое, словно кожа младенца. Костер полыхает со страшной силой. Соплеменники спят вповалку у огня. Наверное, мы с Хэнком танцевали несколько часов, точно роботы.

Затем я замечаю Джона Тенкиллера — он стоит, не шелохнется. Потом медленно-медленно указывает в сторону рассвета.

Там, среди теней, стоит белый человек. Его лицо окровавлено, лоб покрыт коркой из осколков стекла. Мокрые штаны облеплены черной грязью и листьями. Человек шатается, и осколки сияют в свете костра. Левой рукой мужчина держит младенца; девочка спит, уткнувшись лицом в его плечо. Перед папой стоит мальчик лет десяти, совершенно обессилевший. Правую руку мужчина положил на тощее плечо сына.

Жены или кого-то еще не видно.

Я, Хэнк и хранитель барабанов с любопытством разглядываем человека. Наши лица вымазаны охрой, на нас одежда, изобретенная еще до появления первых поселенцев, и, наверное, этот парень чувствует себя так, словно попал в прошлое.

И его сынишка смотрит прямо на нас. Его глазки расширены от ужаса, а на бледном лбу алая полоска засохшей крови. Мальчика опалил огонь ци-жу, это ясно как день. Мы с Хэнком переглядываемся и чувствуем, как по коже бегут мурашки.

На мальчике метка, но ее поставил не наш хранитель барабана.

Люди просыпаются и что-то шепчут друг другу.

Пару секунд спустя Джон Тенкиллер басовито гудит хорошо заученную молитву:

— Пусть отражение пламени этого костра на небесах окрасит тела наших воинов. Воистину, в то время и в том месте тела народа Ва-жа-же стали красными от огня. И пламя взметнулось в воздух, окрасив стены самих небес алым блеском.

— Аминь, — бормочут люди.

Белый человек протягивает к нам руки; на плече мальчика остается идеальный кровавый отпечаток ладони.

— Помогите, — шепчет мужчина. — Пожалуйста. Они идут.

В ходе Новой войны оседжи не закрыли свои двери ни для одного беженца, и в результате Серая Лошадь превратилась в бастион Сопротивления. По миру ходили легенды об островке цивилизации в центре Америки, об отважном ковбое, бросившем вызов роботам.

5

Двадцать две секунды

«Разум есть у всех — у лампы, у стола, у робота».

Час ноль

В это сложно поверить, но в то время мистер Такэо Номура был всего лишь старым холостяком, жившим в токийском районе Адати. Час ноль описан господином Номурой в интервью, и его воспоминания подтверждаются записями, сделанными камерами автоматизированного дома престарелых и работавшими в нем домашними роботами. События того дня побудили Такэо Номуру к размышлениям, которые в конце концов привели к освобождению Токио и территорий за его пределами.

Странный звук, очень слабый и необычный. Он повторяется снова и снова. Я измеряю его периодичность по наручным часам, которые лежат в островке желтого света на рабочем столе. На какое-то время он умолкает, слышно лишь, как стрелка терпеливо отсчитывает секунды — щелк-щелк-щелк.

Чудесный звук.

«Мозг», управляющий зданием, выключает свет в десять вечера, так что во всей квартире горит только моя лампа. Сейчас три часа утра. Я дотрагиваюсь до стены — и ровно двадцать две секунды спустя слышу тихий рык. Тонкая стенка дрожит.

Двадцать две секунды.

Микико лежит на спине на моем рабочем столе. Ее глаза закрыты. Повреждения, нанесенные височной доле, я устранил. Микико готова к активации, но включать ее я пока не смею. Кто знает, что она сделает, какие решения примет.

Я касаюсь шрама на щеке. Как мне забыть о том, что произошло в прошлый раз?

Я выскальзываю в коридор. Настенное освещение приглушено. Бумажные сандалии беззвучно ступают по тонкому, яркому ковру. Снова слышен этот звук, и давление воздуха как будто меняется — словно раз в несколько секунд мимо меня проезжает автобус.

Звук доносится из-за угла.

Я останавливаюсь. Нервы требуют вернуться, запереть за собой дверь в квартирке, похожей на чулан, и обо всем забыть. Здание предназначено для людей старше шестидесяти пяти; здесь о нас заботятся. Мы не должны подвергать себя риску. Но я знаю: если здесь опасность, я должен увидеть, понять и ликвидировать ее — если не ради себя, то ради Кико. Сейчас она беспомощна, а починить ее я не могу. Поэтому я буду защищать ее до тех пор, пока не смогу разрушить наложенные на нее чары.

Однако это не означает, что я должен быть храбрецом.

Дойдя до конца коридора, я прижимаюсь ноющей спиной к стене и краешком глаза заглядываю за угол. Я уже задыхаюсь от страха — а от увиденного дыхание у меня совсем перехватывает.

На этаже ни одного лифта. На стене красивая панель — два ряда лампочек, рядом с которыми написаны номера этажей. Лампочка первого этажа горит темно-красным огоньком. Я смотрю, как сверкающая красная точка медленно ползет вверх. Когда она добирается до очередного этажа, раздается тихий щелчок — и по мере того как лифт едет все выше, мне кажется, что щелчки становятся все громче.

Щелк. Щелк. Щелк.

Точка поднимается до верхнего этажа и замирает. Я сжимаю кулаки и до крови прикусываю губу. Сначала точка не движется — но затем летит вниз с головокружительной скоростью. Когда она подъезжает к моему этажу, я снова слышу этот странный звук — звук лифта, падающего под действием силы тяжести. Пролетая мимо, лифт выталкивает в коридор поток воздуха, и за шумом ветра слышны крики.

Щелк-щелк-щелк-щелк.

Отшатнувшись, я прижимаюсь к стене и закрываю глаза. Лифт проносится мимо меня, заставляя стены дрожать, а светильники мигнуть.

Разум есть у всех — у лампы, у стола, у робота. У каждого существа, у каждой вещи есть душа, есть разум, который выбирает между добром и злом. И похоже, что лифт мечтает творить зло.

— О нет, нет-нет-нет, — шепчу я. — Не хорошо. Совсем не хорошо.

Собравшись с духом, я выскакиваю из-за угла и давлю на кнопку вызова лифта. Красная точка снова ползет вверх — один этаж, другой, пока не добирается до моего.

Щелк. Щелк. Дзынь. Лифт прибыл. Двери разъезжаются, словно занавес в театре.

— Это определенно не хорошо, Номура, — говорю я сам себе.

Стены лифта покрыты кровью, внутренностями и следами ногтей. Я содрогаюсь, увидев вмятины в монтажном кронштейне, которым крепится лампа на потолке; лампа отбрасывает странные розовые тени. Трупов нет, видны лишь кровавые отпечатки, похожие на следы домашних роботов, которые работают здесь.

— Что ты наделал, лифт? — шепчу я.

«Дзынь», — настаивает он.

За спиной раздается звук, который мог бы издавать поршень, двигаясь по трубе с вакуумом: едет роботизированный служебный лифт. Но я не могу отвести взгляд, все пытаюсь понять, как могло произойти такое чудовищное злодеяние. Поток воздуха холодит шею; позади открылась дверь служебного лифта. Я поворачиваюсь, и в ту же секунду в меня врезается приземистый робот-почтальон.

Застигнутый врасплох, я падаю на пол.

Робот-почтальон — спокойная, тихая машина почти без выступающих деталей, бежевый ящик размером с офисный копировальный аппарат. Обычно он доставляет почту обитателям дома. Я лежу, растянувшись на полу, и вижу, что его круглый огонек не сияет зеленым, синим или красным цветом — он черный. Цепляясь «липкими» шинами за ковер, машина толкает меня вперед, к открытой пасти лифта.

Я поднимаюсь на колени и хватаюсь за почтальона, тщетно пытаясь встать. Черный «глаз»-камера на передней панели почтальона наблюдает за тем, как я барахтаюсь. «Дзынь», — говорит лифт. Двери сближаются на пару дюймов, затем снова распахиваются, словно челюсти голодного зверя.

Я толкаю машину, и колени скользят, оставляя за собой две полосы на ворсистом тонком ковре. Сандалии слетают с ног. Робот-почтальон слишком тяжелый, и на его гладкой пластиковой поверхности не за что ухватиться. Дрожащим голоском я зову на помощь, но в коридоре стоит мертвая тишина. И только лампы, двери и стены наблюдают за мной. Сказать им нечего. Они — соучастники.

Нога пересекает порог лифта. В панике я сбиваю с верхней части робота-почтальона хлипкие пластиковые контейнеры для писем и небольших посылок. Бумаги порхают, падая на ковер и в лужи засыхающей крови на полу лифта. Мне удается открыть эксплуатационную панель машины, и я вслепую бью по одной из кнопок, но ящик на колесах продолжает таранить меня, запихивая в лифт. Изогнув под невероятным углом руку и собрав остатки сил, я зажимаю кнопку.