Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 52)

Он нашел Наташу на Хольвеггассе.

День был жаркий. Она открыла ему в кимоно, в пальцах сигарета, на голове шиньон.

– Люциуш. Какой сюрприз.

По старым законам страны они все еще были женаты, но она ждала объяснения его внезапному визиту, как будто могла распрощаться с ним, так и не впустив в дом.

Но теперь от него не так легко было отделаться. Он посмотрел сквозь нее.

– Можно?

– Конечно. Входи. Давно тебя не видела.

Они сели рядом в гостиной, где он когда-то проводил ночи. Если она помнила об этом, то не показала виду. Теперь она была холодно-любезна, безразлично спросила о семье, о работе. Он рассказал ей о закрытии госпиталя и что он собирается вернуться к учебе осенью.

– Ты! Снова учиться!

Я не против, сказал он. Я научился военной медицине, настало время научиться чему-то еще.

В свою очередь, она рассказала, как жила последние полгода в Италии. Теперь, когда новое австрийское правительство собирается реформировать брачное законодательство Империи, она тайно обручилась, с итальянцем, он скульптор. Да-да, итальянский скульптор, так банально. Свадьба состоится сразу же, как только она получит документ о разводе.

Нашем разводе, подумал он.

– Вероятно, я должен тебя поздравить.

Она затушила сигарету.

– Я полагаю, ты пришел не со светским визитом.

В другом конце комнаты стояло зеркало, рядом – мольберт, краски. Он смутно удивился, зачем они там. Но он тоже устал от светской беседы.

– У меня просьба.

– Вот как?

– К твоему отцу.

Она холодно слушала, пока он объяснял ей ситуацию с железной дорогой. Ему просто нужно письмо, сказал он. До Львова он сможет добраться сам. Но оттуда ему нужно разрешение ехать на юг на поездах польской армии.

Она прикурила еще одну сигарету и покачала головой. Увы. Отец сейчас в Варшаве, встречается с маршалом Пилсудским. Мы воюем с Россией и Украиной, он слышал об этом? И, кроме всей этой мороки с Россией, генерал недоволен ее новым женихом, он хочет, чтоб она снова вышла за поляка. Сейчас совсем некстати напоминать ему о Люциуше.

Пока она говорила, в Люциуше поднимался гнев.

– Что ему стоит послать телеграмму, – возразил он. – Продиктовать письмо помощнику.

– Говорю же, сейчас его нельзя беспокоить. Может быть, через пару месяцев, когда мы встретимся в Кракове.

– Просто письмо. Одно предложение. Восемь слов, может, десять. Он диктует такие сотнями.

– Повторяю: не сейчас. Зачем тебе вообще туда ехать?

Люциуш откинулся назад, борясь с желанием повысить голос. Ну после того, что было, думал он, ты должна мне хотя бы это.

Она замолчала, в своей манере давая понять, что разговор окончен. Но он не пошевелился.

– Что-нибудь еще? – спросила она наконец.

Люциуш посмотрел на свои руки, потом снова на нее.

– Моя мать говорит, репутация генерала удивительно безупречна. Особенно во времена таких повсеместных злоупотреблений.

Наташа посмотрела на него настороженно.

– И что это значит?

– Просто меня всегда удивляли те твои истории, как вы покупали шампанское у врага или как вас с сестрой сопровождали солдаты Третьей бригады в Закопане, чтобы вы могли покататься на лыжах во время войны. Солдаты, которые должны были быть на фронте.

Она застыла. Мельчайшее движение, почти незаметное. Но он увидел, и она это поняла.

Она затянулась сигаретой.

– Шантаж с нами не пройдет, Люциуш.

– О, у меня нет намерения тебя шантажировать. Что ты. – Он сделал паузу, осознавая, что на мгновенье ощутил сладость мести. – Но, с другой стороны, именно такие истории обожает моя мать.

В дальнем конце комнаты он разглядел изображение на мольберте, обнаженная, автопортрет. Он ждал, что в нем что-то дрогнет, но этого не произошло.

Письмо пришло через неделю.

Одна-единственная фраза, в которой Люциушу Кшелевскому, другу Польши, давалось разрешение на проезд от Львова до Долины и обратно.

Обратно – приятное дополнение, подумал он. Великодушно с ее стороны. Он об этом не просил.

Он отправился прямо на станцию, купил билет на поезд, отправляющийся утром до Львова через Одерберг, который теперь назывался Богумин, на территории новорожденной Чехословакии, всего лишь восьми месяцев от роду.

В ту ночь он проскользнул в кабинет отца. Оба его родителя были на каком-то приеме в городе, а Ядвиге дали неделю отпуска, чтобы она могла повидаться со своей семьей. На одной из стен красовалась коллекция аркебуз, копий и штыков, под ней – витрина с огнестрельным оружием. Там, среди старинных образцов – четырехствольные залповые пистолеты, кремневые трехдульные, итальянские длиннозарядные ружья, – лежал старый служебный револьвер, из которого отец пытался учить его стрелять в начале войны.

Витрина скрипнула, когда он открывал ее.

На полках, встроенных в деревянные панели, он нашел имперский атлас и, пролистав страницы, остановился на карте Карпат. 1904 год. Но горы-то не изменились. Он вырвал лист. Взял компас из отцовского охотничьего набора. Он уже заблудился однажды. На этот раз нельзя рисковать.

Глубоко в шкафу обнаружились заплечный ранец и фляжка, которые ему выдали, когда он работал на поездах. Люциуш пробежал пальцами по застежкам; несмотря на то что он много месяцев не надевал ранец, он все еще помнил его тяжесть, и как снег собирался в швах, и как он поскрипывал, когда был нагружен. Он надел ранец на плечо. Он почти забыл такого себя, оторвавшегося от дома на Кранахгассе. Того, кто два года владел лишь тем, что мог унести на себе.

Из кухни: краюха черного хлеба, жестянка с пралине, кусок сыра. Из ящика стола: запас крон и потом, поколебавшись – можно ли использовать австрийскую валюту в Чехословакии и в Польше? – коллекция серебряных монет, которую он собирал еще мальчишкой.

В своей комнате Люциуш вновь склонился над картой, прослеживая вершины гор. Лемновицы не были отмечены, но он нашел Быстрицу и, ведя пальцем вверх по долине, – изгиб реки, где расположилась деревня. Оттуда тонкая голубая линия вилась через зеленую полосу леса. Где-то там была ива. Два валуна на речном берегу.

Его старый медицинский карандаш пометил деревню крестиком.

Родители в тот вечер вернулись поздно, и Люциуш притворился спящим. Утром он выскользнул из дома, пока они еще спали. На столе в столовой, там, где мать предлагала ему взять жену, он оставил короткую записку. Он едет в Галицию повидаться кое с кем из армейских знакомых. Не волнуйся о выкупе, хотел он добавить, но записка и так уже была достаточно вызывающей. Она поймет, куда он поехал.

На Рингштрассе он нанял фиакр до Северного вокзала, где, под зубчатыми арками, ждал поезд.

Когда они выезжали из города, начался восход.

Он сидел у окна, по ходу поезда. В купе с ним была семья из шести человек, четверо большеглазых детей, сбившиеся в кучку на двух сиденьях, молодой солдат, принарядившийся для путешествия, театрально внимательный к молодой беременной жене. Снаружи, в приглушенном свете, был виден склад, где железнодорожные рабочие грузили в вагон ржавые трубы. Дальше поезд миновал ряд списанных составов с облезлой краской и пустыми окнами; пучки травы, похожие на стариковские брови, прорастали в узких колеях.

Они замедлили ход, когда пересекали Дунай по дребезжащему железному мосту.

Потом набрали скорость. Напротив дети лузгали семечки, аккуратно сплевывая шелуху в жестянку, которую передавали друг другу. Теперь солнце было высоко, оно согревало окно янтарным свечением. Ему пришлось прищуриться, чтобы смотреть на убегающий пейзаж. Мальчишки играли возле путей, делали вид, что целятся в проезжающие вагоны, потом драматически изображали, что их подстрелили. Проезжая Дойч-Ваграм, он вспомнил давнюю поездку с отцом и двумя братьями: они ездили посмотреть на место наполеоновского сражения. Всплыло воспоминание, как братья ищут на поле кости и пули. Отец смотрел куда-то на горизонт в бинокль, а обгоревший на солнце Люциуш держал «Правила боевого порядка», как маленький флигель-адъютант.

Отец говорил: Представляешь? Тела, лошади. Здесь лежали трупы, везде, сколько видит глаз. Но нет, тогда Люциуш не мог этого вообразить.

У реки Мархи железная дорога повернула к северу, оставляя позади пойму, и они стали подниматься выше.

В полдень они достигли границы. В Бржецлаве, который раньше был Лунденбургом, поезд наводнила полиция Чехословакии в старой габсбургской униформе, но имперские знаки отличия были содраны с эполет. В них было что-то ненастоящее, как будто это имперские офицеры, изображающие офицеров свободной Чехословакии. Они остановились у их купе, собрали паспорта пассажиров, хотя ни пассажиры, ни сами полицейские, казалось, не знали, зачем они это делают. Люциуш мимоходом подумал об отцовском револьвере, который находился в ранце на багажной полке над его головой, вспомнил истории об ополченцах, о переходе на другую сторону, задался вопросом, что подумают полицейские.

Но они не проверили.

За городом поля сменились лесом. Снова показалась река Марха – теперь Морава, – темно-синяя, по берегам испещренная маленькими поселениями. Где-то вдалеке виднелись баржи. Напротив него молодой человек и его беременная жена развернули пахучий бутерброд с яйцом и луком. Эта домашняя сцена казалась почти нереальной – ведь всего через несколько часов они въедут на территорию, развороченную войной; но в тепле он и сам вскоре почувствовал, что его клонит в сон.