Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 54)

Он вспомнил о деревенских детях в Лемновицах, как он учил их слушать собственное сердце.

– Я лечил только солдат, – сказал он.

Она как будто не услышала его ответ.

– Я ему давала вот это. – Она достала склянку с патентованным снадобьем, на красной этикетке которого цветисто описывались его чудодейственные свойства. – Аптекарь сказал, давать по три капли, когда он плачет. Но он от этой микстуры только спит.

Она дотронулась до лба ребенка тыльной стороной ладони, а потом до собственного лба и снова потрогала лоб ребенка.

– Такой горячий.

За все время пути Люциуш впервые внимательно посмотрел на мальчика. Ему, должно быть, было года два. Босой, в чем-то вроде ночной сорочки из хлопка, с пятнами на шее и на подоле. Он спал, закинув руки за голову, как будто изображая падающего человека. Розовые щеки, почти прозрачные ногти, уши словно сделаны из фарфора.

Люциуш чувствовал на себе взгляды других пассажиров во время этого осмотра, но ребенок так раскраснелся, что он не мог различить, есть ли у него сыпь. А еще какие-нибудь симптомы, спросил он у Аделаиды. Кашель. Ох, да. Понос? Да, немножко. Язвочки во рту? Нет, вроде не видела. Но он ест? Только немножко молока. Они попытались открыть ребенку рот, но тот не давался, прижимая голову к груди. Шумы в сердце? Но в дребезжании поезда он не мог ничего расслышать. Желёзки увеличены, но не до такой степени, как могло бы быть при ангине; хотя он судил по тому, как бывает у взрослых.

– Его прививали от оспы?

Она покачала головой; было мало вакцины, оставляли для солдат. Но она видала оспу, это не то, у него нет волдырей.

Пока нет, мрачно подумал Люциуш. Кашель делал такой диагноз менее вероятным, но от одной мысли Люциуш почувствовал, как горит его ухо и щека, прикасавшиеся к груди ребенка. Но я ведь привит, напомнил он себе.

Лихорадка у детей. Краснуха, скарлатина, корь, инфлюэнца…

Фейерман после своих практик в сельских больницах знал бы наверняка.

Он посмотрел на снадобье – видимо, какой-то опийный раствор, без указания дозы. Она сказала, что дает это ребенку каждый раз, как он заплачет. Ей повезло, что он еще жив. Значит, Люциуш все-таки может помочь, хотя бы немного. Он протянул ей склянку:

– Я бы не советовал это принимать.

Они снова проезжали поля. Где-то за ними, как ему показалось, виднелись горы. Они въехали в Тарнув. Теперь следы войны виднелись повсюду. Сломанное артиллерийское оружие заполняло свалки у вокзала, сквозь заброшенные остовы грузовиков прорастала трава. Аделаида положила сверток обратно в чемодан, и через некоторое время он понял, что она тихонько плачет. Одна из старух бесстрастно наблюдала за ней, а остальные пассажиры старательно отводили глаза. Ему хотелось утешить ее, но он не знал, что сказать. Что надо прекратить поиски мужа? Вернуться домой, хотя бы пока болеет ребенок?

– Я тоже потерял на войне близкого человека и теперь ищу.

Эти слова вырвались у него невольно.

Наступило молчание. Она шмыгнула носом, потом повернулась и посмотрела на него с состраданием:

– Жену?

Почти. Может быть, когда-нибудь…

– Нет, не жену.

– Но вы ее любили.

Она сказала это так естественно, что он ответил:

– Да.

Она тут же просияла:

– Значит, вы как я! Знаете, мне как-то один таможенник сказал, что сейчас половина континента ищет другую половину. Вот и вы тоже! Правда?

Он кивнул. В ее надежде было что-то успокоительное, она действовала на него как бальзам. Он почти видел ее такой, какой она была за несколько минут до того свадебного снимка, – вихрь цвета и смеха, глаза горят, косы, убранные цветами, летят в танце.

Она спросила:

– Вы думаете, она во Львове?

– Не во Львове. Я не знаю, где она. В последний раз я видел ее в полевом госпитале, в горах. Поэтому сначала я поеду туда.

– А когда это было?

– В июне. – Он помедлил. – В шестнадцатом году.

– В шестнадцатом? – Он почувствовал, как тает ее уверенность в успехе. – В шестнадцатом. И вы не перестали искать.

Он не знал, сказано ли это с восхищением или с жалостью, и хотел уже объяснить, что искал не все время, но тут поезд накренился и стал с дребезжанием замедлять ход. Багаж на верхней полке зашатался, ребенок чуть не слетел с колен матери и расплакался.

Они остановились. За окном одинокая тропа вела куда-то вдаль, сквозь необработанные поля, на которых тут и там были разбросаны островки дикой горчицы. Пассажиры переглядывались, один из мужчин вынул часы.

– Я не знал, что мы едем с остановками, – сказал Люциуш.

– Остановок не должно быть. По крайней мере, до Жешува. – Аделаида прислонилась к окну, пытаясь что-то разглядеть. – Иногда на путях случаются поломки. Приходится ждать. Бывает, подолгу.

Мимо окон проехала группа всадников, и Люциуш почувствовал, что Аделаида встревожилась. Потом состав двинулся в обратном направлении. Где-то дальше вдоль путей голоса переругивались по-польски, что-то о посадке на поезд, но Люциуш не мог толком разобрать слов. Сзади послышался скрежет, двери вагона отворились, кто-то что-то выкрикнул. Потом шаги, стук в дверь купе.

По-польски: «Все остаются на своих местах!»

Сын Аделаиды, который затих было у нее на руках, снова захныкал. Гладя его по волосам, она наклонилась к Люциушу и прошептала:

– Ополченцы, лояльные Польше. В прошлом месяце тоже так было. Они ищут пособников врага. Из-за войн с Украиной и Россией. – И добавила еще тише: – Прошлый раз они задерживали всех молодых мужчин, которые ехали в одиночестве. Скажите, что я ваша жена.

Он вспомнил подробную карту Галиции и револьвер отца, тщательно запакованные в ранец над его головой. И там его старые документы, еще до Наташи.

– Но по паспорту я не женат.

Аделаида не отводила взгляда.

– Ну и что. Мы поженились в Вене в 1916 году, а новая Австрийская Республика потребовала обновить свидетельство о браке перед поездкой. Но они все перепутали и задержали оформление; поляки обожают истории о том, как австрийцы все путают. Это наш сын, Павел Кшелевский, – это же ваша фамилия, да? Я видела на билете. А моя девичья фамилия Бартовская, как написано на моем. Мы вместе едем в Ярослав к моей тете, Ванде Ценек. Она военная вдова; ее муж погиб в Полесье, сражаясь за независимость Польши, как настоящий патриот. Мы собираемся провести с ней месяц, на хуторе, принадлежащем моему двоюродному брату. Сейчас в городе слишком жарко для ребенка, а он ведь болеет – надо сказать им, что он болеет.

– В моем билете место назначения – Львов.

– В вашем билете место назначения Львов, потому что в кассе на Северном вокзале все перепутали. Вы выходите со мной в Ярославе, чтобы навестить мою тетю.

– Но… – начал было Люциуш, и в эту минуту дверь купе открылась.

– Документы, – сказал молодой человек в униформе без опознавательных знаков.

Аделаида положила свободную руку на плечо Люциуша.

Люциуш достал паспорт и билет и передал их вместе с документами двух пожилых пар.

– Ваши документы, – сказал молодой человек Аделаиде.

– Они у меня в сумке, – сказала она. Наклонившись, она стала рыться в вещах одной рукой, придерживая Павла, который снова стал плакать.

– Поторапливайтесь, – сказал проверяющий. Наконец она протянула ему бумаги. Солдат изучил документы стариков и отдал их обратно. На вид ему можно было дать лет шестнадцать – розовые щеки, покрытые персиковым пушком, яркие голубые глаза. Через плечо у него была перекинута винтовка, на поясе в кобуре висел пистолет.

Он посмотрел на Люциуша:

– Вы едете вместе?

Аделаида не дала ему ответить.

– Муж встретил меня в Богумине. Я была в Рыбнике у своих, а теперь мы едем в Ярослав, к моей тете.

– У вас в билете указан Львов. – Он смотрел на Люциуша. – И по документам вы не женаты. Но это, значит, ваша жена.

И снова Аделаида вмешалась:

– Мы подали документы в январе.

– В самом деле? – Молодой человек улыбнулся, словно ему удалось раскопать грязный секрет. – Ребенку сколько? Два года? Три?

Ее лицо потемнело.

– Не ваше дело.