Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 51)

17

В тот вечер он возвращался в госпиталь поздно, по пустым улицам.

Ночь была странно теплой, он не стал застегивать пальто. Электричества не было, и в окнах двигались тени в желтом мерцании ламп и свечей. Снаружи стояла тишина, но внутри, он знал, одно и то же слово было у всех на устах.

Перемирие. Как и он, все ждали, каждый чего-то своего: возвращения сына, давно назначенной свадьбы, встречи с дочкой, которая из младенца стала маленькой девочкой. Конца продуктовым очередям – хотя, учитывая приближение зимы, на это надеяться не стоило. Потери титулов и земель. Его отец и мать ждали новой Польши, или, как они непременно поправили бы его, возрождения прежней. Но для Люциуша за все эти месяцы ожидания мир сузился до одной точки, которая могла открыть ему главный секрет: что стало с Маргаретой.

Лемновицы. За два долгих года в Вене он уверился, что на его пути выстроились все возможные препятствия: русская армия, возвращение военнопленных и теперь, по его собственной милости, Наташа. Но Наташи больше не было, она исчезла из его жизни, как будто и не появлялась в ней, да и Брусилов вернулся в Россию. Теперь наконец, после всех поездов, бесцельных блужданий, дней, проведенных в грезах о Маргарете, настал его час.

Однако во многих отношениях тот мир, который встретил его наутро во вторник, после Перемирия, стал еще сложнее, чем был в понедельник вечером. Существовала практическая проблема поездов, все еще забитых возвращающимися домой солдатами. Внезапное появление границ там, где раньше была единая Империя. Необходимость путевых документов для выезда из новопровозглашенной «Немецкой Австрии», которая, в сущности, была пока что одним названием. Ко всему прочему добавлялась проблема политики. Когда отец сбросил со стола все армии, это был не более чем драматический жест. По-хорошему им следовало бы всем вместе сесть за этот стол, маленькими кисточками перекрасить австро-венгерские силы в восемь разных цветов и заставить их воевать друг с другом. Уже неделю назад Сербия атаковала Венгрию, Чехословакия атаковала Венгрию, а революционеры штурмовали Рейхстаг в Берлине. Ходили слухи, что граница между Польшей и Чехословакией не устраивает обе стороны; а Россия, конечно, все еще находилась в состоянии гражданской войны. И – что больше всего волновало Люциуша – в Галиции начались стычки между Польшей и Украиной.

Как будто кто-то наступил на костер, не потушив его, и горящие угли разлетелись во все стороны – так сказал отец.

Но все эти препятствия казались преодолимыми, все, кроме одного. После перенесенной пневмонии разум Циммера все больше слабел, и Люциуш не мог оставить своих пациентов на одного старого профессора – это было бы равносильно предательству. Почти сразу после Перемирия он стал подавать петиции, чтобы ему прислали временную замену. Ненадолго, писал он в разных прошениях разным министрам. Инфлюэнца отступила, Люциуш не был в отпуске уже почти два года. Две-три недели – вот все, о чем он просит. Этого будет достаточно, думал он, чтобы добраться до Лемновиц, найти кого-нибудь, что-нибудь, что приведет его к Маргарете. Теперь оставались лишь Лемновицы – если только он не собирается вновь обыскивать всю Галицию и стучаться в каждую избу каждой деревни.

Но ему никто не отвечал. И вскоре, когда медицинская служба Австро-Венгерской армии официально прекратила существование, а эрцгерцогиня Анна, опасаясь какого-нибудь якобинского бунта, отбыла в Швейцарию, он не знал больше, к кому обращаться.

Наконец, в мае, пришло письмо.

Он получил его в госпитале. Вначале он думал, что это ответ на одно из его прошений. Но письмо поступило из неизвестного ему ведомства. Госпиталь переезжает, говорилось в письме, пациентов переводят в государственный санаторий в Бадене. Им стало известно, что Люциуш не является выпускником медицинского факультета, степени военного времени аннулированы, и если он хочет и дальше практиковать медицину, ему следует вновь записаться на медицинский факультет и продолжить обучение с осени. Тон был суровым; императорское правительство не имело права возлагать на него столь ответственную должность, это просто фарс. Эрцгерцогиня продает дворец. Отделения будут закрыты к концу месяца.

Он нашел Циммера в кабинете.

– Герр профессор доктор слышал новости?

Его старый профессор кивнул, жуя зубочистку, и на секунду Люциуш испугался, что это какой-то новый трофей из кунсткамеры эрцгерцогини – диковинная безделушка из позвоночника морского ежа, или позолоченная кость пениса какого-нибудь грызуна, или изящный маленький скипетр короля из кукольного домика. Но это была просто зубочистка, и впервые за долгое время на столе не стояло никаких заспиртованных чудовищ. Циммер перебирал пальцами, как будто искал что-то, какую-то пропажу. Он напоминал Люциушу одного из его двоюродных дедушек, барона, который провел последние годы жизни, присматривая за гусями, жившими в пруду на задворках его замка: он как ребенок хлопал в ладоши всякий раз, когда гуси выхватывали хлеб у него из рук. Но Циммер, кажется, понимал, что к чему.

– Когда вы уедете? – спросил он.

Над головой Циммера висел гобелен с единорогом, пьющим из лесного ручья. На заднем плане высились живописные горные вершины, на небе парили птицы. Странно, что я не замечал его раньше, подумал Люциуш.

Он видел ее – как она идет, как колышется ее одеяние, как она сжимает в руках коренья и травы, видел ее над собой в то утро, полное солнечных бликов, под ивой на берегу.

– Мне нужно найти одного человека, – ответил Люциуш.

Наконец-то.

Армейские санитарные автомобили начали прибывать на следующей неделе.

Это были все те же грузовики, ставшие привычными на войне; пара носильщиков вылезала из них все с теми же носилками. Один за другим пациенты исчезали, кланяясь или салютуя на прощанье или целуя Люциушу руку. Золтан Лукач, гусар, сброшенный с лошади, эпилептик… Мацей Кравец, Даниэль Лёв… Сейчас, когда он прощался с ними, в нем поселилось сомнение, что он сам отсюда уедет, и приходилось напоминать себе, что у него нет выбора. Выражение лица, по всей видимости, выдавало его чувства, потому что одна из сестер подошла и встала рядом.

– Ничего-ничего, герр доктор, – прошептала она. – Там о них будут заботиться. В Бадене хороший госпиталь, очень современный.

Люциуш кивнул. Он не сказал ей, о чем думает: вот бы так уезжали его пациенты из Лемновиц – в баденский госпиталь, а не к новым ужасам войны.

Санитарные автомобили трогались, гравий хрустел под колесами; потом прибывали новые. Когда пациентов не осталось, приехали перевозчики, вынесли койки и походные кровати, опустошили складские помещения, разобрали сестринский пост, устроенный в центре бальной залы.

Циммер отбыл в фиакре в свой старый кабинет в университете. Он выразил надежду, что Люциуш будет его навещать, и Люциуш кивнул. Они пожали друг другу руки. За последние месяцы катаракта у профессора сделалась еще толще и походила на инкрустацию из перламутра. Потом уехали сестры; выходя из дверей одна за другой, они церемонно кланялись Люциушу. Вскоре остались только разрозненные предметы мебели, но Люциуш все медлил. Пустая комната, свет из высоких окон падает на потолок, расписанный фальшивым небом. Когда-то, до госпиталя, тут были многолюдные балы, званые обеды, но теперь казалось, что дворец веками стоял заброшенным. Паркет был весь в царапинах и пятнах. Канделябры затянуты паутиной. Картину, изображающую Кадма и дракона, водрузили на прежнее место, высоко на стене.

Дверь в конце залы открылась. На мгновенье он подумал, что поступил новый пациент, до которого не дошли новости. Но он был один, не считая воинов, которые вырастали друг за другом из зубов дракона.

Снаружи поднялся холодный ветер.

Вопрос состоял в том, как ему вернуться.

Вся надежда была на поезд в Долину, к тому времени ближайшую к Лемновицам станцию на территории под польским контролем. На Северном вокзале, наводненном пассажирами, Люциуш спросил о билетах. Да, бывшая Северная железная дорога императора Фердинанда до Кракова полностью открыта, сказал ему кассир; отсюда можно доехать в западном направлении до самого Лемберга, теперь он называется по-польски: Львов. Но из-за украинских волнений железная дорога южнее Львова находится под польским военным контролем. Гражданским туда ехать запрещается.

– Спасибо, – сказал Люциуш, отходя от окошка кассы, в то время как другой пассажир протолкнулся на его место. От Львова можно нанять автомобиль, но он слышал, что дороги совершенно разбиты и проехать по ним почти невозможно. Только в этом месяце его обычно неустрашимая мать отменила поездку в Дрогобыч, после того как народные мстители поймали двух ее агентов и держали в плену, пока она не выплатила выкуп.

Думая о матери, он прикидывал, можно ли к ней обратиться, чтобы она использовала свое влияние и дружеские связи в польской армии и обеспечила ему проезд. Но он знал, что она не поддержит такое безумие. Подумай, как выгодно тебя похитить, скажет она. И все из-за смазливой сестрички, которой, скорей всего, там уже нет.

Шумная голубиная стая возилась в деревянных балках под потолком вокзала. Вокруг толпы людей продолжали проталкиваться в кассы. На мгновение ему показалось, что все его мечты снова рушатся, мысли снова вернулись к матери, к армейскому начальству, и он понял, что надо делать.