Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 24)

Он не смог разжать ему челюсти, поэтому раздвинул губы и раскрошил таблетку о зубы. Крошки просыпались на подбородок. Маргарета подобрала их большим пальцем и запихала поглубже за щеку больному.

Солдат не двигался, лицо его покраснело, кулаки были сжаты так крепко, что, как они позже увидели, ногти вонзились в ладони.

Высокие окна окрасились кобальтом – занимался рассвет.

– Думаю, надо начать обход остальных пациентов, доктор, – сказала Маргарета. – Пока он снова не начал кричать. Если за час не заснет, попробуем что-нибудь еще.

И снова привычный ритуал – сперва переломы и ампутации. Они были на середине второго ряда, когда из южного трансепта раздался свист.

Они поспешили туда; солдат лежал на спине, дышал спокойно. Веки прикрыты, но на этот раз не зажмурены.

– Он заговорил, – сказал Жмудовский.

Они склонились над пациентом. И снова раздался шепот, очень тихий.

– Не понимаю, – сказал Люциуш.

– Szomjas vagyok, – сказала Маргарета. – Это по-венгерски: «Я хочу пить».

Из кухни принесли миску супа.

Солдат позволил Маргарете накормить его, открывая рот навстречу каждой ложке. Руки его оставались неподвижны. Он не смотрел ни на Маргарету, ни на Люциуша и Жмудовского, которые сидели на корточках у его постели, оба совершенно потрясенные, как будто им не доводилось видеть ничего более невероятного, чем солдат, поедающий суп.

Эффект продлился до середины дня.

Потом все началось снова: напряженное тело, покачивания взад-вперед. То же ритмичное гудение. Люциуш достал из кармана шинели флакон веронала и вытряс на ладонь еще две таблетки. На этот раз он засунул их глубоко за щеку солдату.

И снова через час он застал его в сидячем положении – тот разглядывал собственные руки, лежащие на коленях.

– Солдат? – окликнула его Маргарета.

Она дотронулась до его плеча. Он дернулся, но Маргарета не отняла руки, и он не отодвинулся. Она что-то спросила по-венгерски, Люциуш не понял что.

В ответ прозвучал шепот.

Маргарета снова заговорила на неуверенном венгерском, взглядывая на Люциуша, как будто не в силах одна совладать с этим чудом пробуждения. И снова солдат ответил, теперь чуть громче, иногда спотыкаясь на отдельных словах.

Наконец, после паузы, которая показалась Люциушу очень долгой, она сказала:

– Это сержант Йожеф Хoрват, доктор. Венгр, из Будапешта. Он думает, что сейчас октябрь и он находится в своем гарнизоне в Венгрии. Ждет, что за ним придет мать. Это все, что я смогла из него вытянуть. Вы же слышите, он заикается.

Заикание. Люциуш как будто снова почувствовал на языке металл цунгенаппарата.

Он взглянул на Маргарету:

– Вы спросили, что произошло перед тем, как он попал сюда?

Она наклонилась над солдатом и заговорила.

Они ждали долго, но на этот раз солдат уставился в пространство и не ответил.

Они стали давать веронал дважды в день, рано утром и на вечернем обходе. Они не хотели ждать, когда вернутся раскачивание, стоны и напряжение тела. Если раньше Люциуш боялся, что солдат умрет раньше, чем до них доберется эвакуационный наряд, то теперь он, наоборот, боялся, что солдата заберут раньше, чем удастся его вылечить. Увезут по холоду в полевой госпиталь второго уровня, где рыскают конвойные офицеры, забирающие раненых обратно на фронт. Или хуже того, в Вену, в Будапешт. К специалистам с их электричеством и шариками Мукка.

Этому человеку запихнут в горло стальной шарик, он будет рыдать и заикаться.

Снаружи продолжал валить снег. Снег: проклятье солдата, друг солдата. Сейчас только снег мог дать им время.

То, что случилось, нельзя назвать иначе чем воскрешением, – писал он в тот первый вечер Фейерману; пускай выходило высокопарно, но ему надо было разделить с кем-то свой восторг. – Я видел, как выходят из комы, я видел, как постепенно оттаивают и возвращаются к жизни люди, вытащенные из замерзшей реки. Но я никогда не видел такого преображения. Тот, кто пребывал в абсолютной недосягаемости, вернулся благодаря маленькой таблеточке. Из невероятной бездны отчаянья. На нем нет ран, но он, словно козел отпущения, несет на себе такой груз, что все чувствуют тяжесть этого несчастья.

Но как? Люциуш смотрел на свой палец, до сих пор ощущая, как крошится под ним влажная таблетка, как он запихивает ее за щеку Хорвату. Он не мог объяснить случайно открытое им странное волшебство. Но даже самая передовая медицина всегда нуждалась в интуиции. Сейчас важно было наблюдать, изучать и, шаг за шагом, учиться.

Как Лазарь, написал он Фейерману, но вычеркнул, смущенный дерзостью сравнения. Если Хорват – Лазарь, то кто тогда он сам?

Но теперь почти каждый день Хорват менялся, пробуждался, набирался сил.

Он начал садиться сам, есть бульон без уговоров, использовать горшок. Вскоре он сам держал ложку. Он встал. Встал и упал, а потом встал и удержался на ногах. Он сделал шаг. Первого марта Люциуш наблюдал, как пациент, шаркая, продвигается по проходу церкви, опираясь на руку Маргареты. Как жених и невеста, шутила она, и Люциуш смеялся, хотя и чувствовал укол ревности, совсем чуть-чуть. Он ревновал Маргарету из-за того, как она держала его за руку, но и Хорвата ревновал тоже. Ему хотелось напомнить ей: это сделали мои таблетки, мой веронал. Порой казалось, что между ними существует молчаливое соревнование – чья это победа. Как будто оба они понемногу влюблялись в своего молчаливого гостя, а еще больше – в найденное ими лекарство.

И не только они. Остальные пациенты, которые так проклинали Хорвата за его стоны, раскаялись и в своем раскаянии теперь осыпали его ободрениями. Они толпились, чтобы взглянуть на его рисунки, устраивали его поближе к огню, когда музицировали, протягивали ему свои сигареты, чтобы он мог затянуться. Когда четвертого числа внезапно выглянуло солнце и самые отчаянные храбрецы сняли рубашки, чтобы подставить тела мимолетным лучам, а другие, безрукие, с забинтованными головами, принялись играть в футбол комком тряпок, они вынесли Хорвата на улицу, чтобы он служил штангой. Он ничего не говорил, только смотрел на большой бук и наблюдал за игрой. Но теперь спокойное, почти ангельское дыхание вырывалось из его потрескавшихся розовых губ.

Да, это просто невероятно, думал Люциуш. Радость постановки диагноза, упоение учебой – ничто не могло его подготовить к этому. Ему хотелось, чтобы это увидел не только Фейерман, но и Циммер, и Гриперкандль, и ректор, и даже его собственная мать. Смотри, сказал бы он ей. Не такой врач, говоришь? Вот каким врачом я буду. И отец тоже понял бы величие открытия. Да, он чувствовал присутствие старого отставного майора в начищенных сапогах, как будто он стоит рядом с ним в церковном дворе, как стояли они однажды в коридоре среди зеркал, с великолепными страусовыми перьями за спиной.

А я когда-то готов был удовлетвориться ролью хирурга-цирюльника, костоправа, пилильщика костей.

Они дали ему бумагу и карандаш и попросили нарисовать что-нибудь. Медленно, подстегиваемый их одобрением, а иногда вероналом, он начал рисовать какие-то очертания, фрагменты пейзажей, лица. Он рисовал с усилием, морщился от усердия, облизывал губы в яростной сосредоточенности. К тому времени одутловатость, делавшая его лицо похожим на яблоко, сошла, оставив лишь тончайшие кракелюры красных сосудов на носу и щеках и слегка припухшие глаза. А он ведь красавец, подумал Люциуш. В сиянии его кожи, в нежно-лиловых кругах под глазами было что-то почти неземное, и Люциуш вновь ощутил укол ревности, глядя, как Маргарета бреет пациенту щеки, расчесывает волнистые волосы, одевает его в чистую камуфляжную форму, оставшуюся от какого-то солдата.

Постепенно в рисунках все чаще стали появляться Лемновицы, словно Хорват создавал альбом на память – возможно, единственный, какой знала деревня, ведь сюда никогда не добиралась фотокамера. Церковь. Солдаты, играющие в футбол. Солдат на соседней постели. Портрет Маргареты – в три четверти, отдельно наброски ее глаз, губ, рук. Высокая нависающая фигура в шинели – пан доктор, сказала Маргарета, хотя черты были не прорисованы. И потом снова: летательные аппараты, портреты таинственных детей, безглазые драконы, ползущие здесь и там по страницам.

– Кто эти существа? – спросила Маргарета Хорвата однажды, на исходе второй недели выздоровления.

Но Люциуш пригляделся поближе и вдруг понял.

Длинные тонкие тела с гривами и безглазыми головами. Странные символы на груди. Это не гривы, а жабры. Не драконы. Не на груди, а внутри. Сердца.

– Grottenolm, – сказал Люциуш.

Хорват поднял голову, и его темные глаза встретились с глазами Люциуша.

– Как-как, пан доктор? – переспросила Маргарета.

– Grottenolm, – повторил Люциуш. – Протеи. В детстве я ходил смотреть на них в Императорские зоологические коллекции. Это маленькие саламандры с прозрачной кожей.

Всплыло воспоминание о роскошном номере в стиле Людовика II и об испуганной девочке, с которой он должен был потерять девственность. Но как же странно снова встретить их здесь, подумал он, этих редких саламандр, живущих в самом темном углу аквариума, где одинокие мальчики стоят, прижавшись лицом к стеклу, а издерганные гувернантки стирают платочком со стекла следы их носов.

Он не отрывал взгляда от Хорвата. Тот тоже бывал в музее? И почему они сейчас возникли в его болезненных рисунках? Кошмары? Галлюцинации? Или они как повторяющиеся вновь и вновь лица – Люциуш подозревал, что это портреты его близких, – что-то, за что можно держаться? Опора? Это чудовища, которые прячутся в тени его набросков, или их антидот?